|
Людмила Сурова
t.me/LV_Surova
Предыдущие записи: 11.02.2025 09.02.2025 28.11.2023
04.10.2023
05.04.2023
12.02.2023
03.01.2023
02.01.2023
25.12.2022
05.12.2022
04.12.2022
22.11.2022
11.11.2022
07.11.2022
07.11.2022
06.11.2022
03.11.2022
01.11.2022
31.10.2022
29.10.2022
05.01.2022
01.01.2022
Из Архива
22 декабря 2019
9 апр. 2010
6 декабря 2009
|
ПОДАРОК Есть люди, которые рождены, чтобы красоваться. Куда его ни поставь, куда ни прислони, везде красив и уместен, везде привлекает взоры дам. Таков был дружок моей университетской подруги Алены. Она души в нем не чаяла, а смотреть на это было страшновато, так как он всегда находился среди какой-то компании, и к ней-то приходил, как правило, не один, ну а потом друзей провожали – и начиналась любовь. Профессия? Ну, зачем ему профессия, то он летом уезжал на какие-то нетягостные подряды, что-то строил или ремонтировал, возвращался загорелым, вольным. Зимой тоже находил какое-то необременительное занятие. Но вот что интересно, в компании он был естественно центром и говорил только о своих делах, их, оказывается, было так много, и все важные, и во всем он разбирался до тонкостей. Народ слушал, попивал что было, поддакивал, какой все-таки ты замечательный и пр. и пр. Алёна тогда как раз развелась со своим мужем, и этот ярославский или тверской ковбой как-то смягчал ее тоску. Но постепенно она втянулась в эту компанейскую тусовку, вечные гости, какая-то срочная помощь тому, другому, кого-то накормить, приютить, у нее осталась квартира, которую еще не разменяли. А ведь была и работа, надо прийти вовремя и в форме, по-моему, она тогда на телевидении работала редактором. Ну не суть, в общем, государственный служащий, а тут дома хиповая вольница. Но что сделаешь, прилипла, начала светиться. И вдруг звонит сама не своя – можешь приехать? Приезжаю. Курит. Представляешь, я их оставила всех, мне ведь на работу надо, а пришла пораньше, получилось удрать, захожу, а он в обнимку лежит с этой, как ее, ну ты все равно не знаешь. Ну, может, ты ошиблась, может, просто спали рядом? Нет, тут никаких сомнений быть не может. Ну, встали, разошлись все… а как теперь мне тут жить-то? Да у него и ключи есть от квартиры, я сама дала. Слова словами, а смотреть на нее невозможно было. Земля ушла из-под ног, безвоздушное пространство лжи. Да я не хочу никаких объяснений, ты пойми. Да я понимаю. И не то что я против них всех… Но как быть-то? Ну, ключи-то, наверно, надо забрать, чтобы без тебя здесь никто не баловался… Да, да. Но что же я опять одна буду? Если бы она смогла быть одна, если бы хоть немного! Но какая-то подростковая тусовочность проснулась и уже стала привычной, нужной. Ах, женское городское сердце! Ни побегать тебе по земляничным полянкам, ни к речке склониться, поболтать руками, ногами, ни в огороде покопаться, посмотреть, что всходит, ни за папоротником понаблюдать, как разворачивает он свои хищные кольца и превращает их в зубчатый веер. Что у горожанки? Книжки, если читает, но в слезах не очень-то почитаешь; телевизор, чужую жизнь посмотреть – иногда помогает свою забыть, да кухня, вот верный товарищ, неуемная свекровь, палка-побивалка, как ее ни назови, а заставляет делать дела, хозяйство, хоть и невелико, а все-таки слезы высохнут. Так и получилось. Хотя осадок от обиды, а может и сама обида осталась где-то внутри, но жить уже было можно. Виделись, общались, когда ей нужно было, она опять возвращалась к этому случаю, я слушала, но все реже и реже, потом куда-то пропала. И вдруг звонит радостная, какой я ее давно не слышала. Можешь прийти? Прихожу. Ты представляешь?! Нет, ну он, конечно, приходил потом... как-то, но я ни-ни, я тебе не говорила, думала, будешь ругаться. И ребята его тоже потихоньку объявились. И вот опять так получилось, что они все здесь собрались без меня, а я только что с работы пришла, заглянула в комнату. Слушай, говорю я, а ведь это похоже на женихов Пенелопы, помнишь, как они всю провизию съели в отсутствие Одиссея, ну помнишь? Ну не о том ты сейчас! В общем, когда я заглянула в комнату, то я там увидела среди прочих и эту, ну понимаешь? Что, думаю, делать, как вести себя? Пошла на кухню, режу что-то или мою, и вдруг она входит. Ну не скажу, что я в злобе, но как-то напряжена. И вдруг она подходит ко мне совсем близко и говорит: «Аля, если можешь, прости меня. Я только для этого и пришла». У меня все внутри как полыхнуло! Знаешь, она мне роднее всех стала в этот миг, у меня аж слезы брызнули. Что, обнялись, поцеловались? Не помню. Она сразу оделась и ушла. А я как будто подарок сердцу получила, понимаешь? Понимаю. Тут, наверно, и милый друг заглянул, посмотрел на тебя все выражающим взглядом, потряс русыми кудрями, повернулся, как он умеет, на своей длинной ноге, как бы случайно задев широким плечом косяк двери, – приходи скорей! – и пошел к гостям, которые без него, наверно, попритихли. Так ведь было? Все-то ты знаешь! А как её звали эту твою святую? Святую?.. ЛЕСТНИЦА СВЕТА Ваганьково хранит всю нашу московскую культуру. Идёшь по аллее, а справа и слева знакомые имена, поэты, которых читала, актёры, которых любила, режиссеры, которым верила, писатели... Верила – вот мерило. Как же они добивались того, что сердце им верило, и не одно сердце, а много сердец, и разных? Наверное, сами они верили в то, что писали, играли, верили, потому что чувствовали в этом правду, художественную правду, которая больше нашего бытового факта, больше частного мнения, больше партийной или корпоративной идеи. Правда приоткрывает тайну жизни, потому она так и нужна нам. Сейчас художественная правда редка. Она ведь требует от художника свободы, а ему нужно как-то чем-то жить, он зависит от читателя, издателя, а теперь ещё и от всякого общественно-политического надзора. О какой художественной правде можно говорить! Отчаянный выкрик свидетеля – вот на что мы в лучшем случае можем рассчитывать. И рванет душу этот крик, устремишься за ним, а дороги там нет, камнепад злободневности все перебил, все ростки мыслей, все цветы чувств. Но кроме художников здесь лежат ещё и ценители. Думаете, культура жива и стоит творцами? Нет, она жива ценителями, теми, которые способны воспринять новый ритм, слово, пластику. Ой, не все к этому готовы! Прошлое – пошлое – всегда будет более популярно, чем высокое, новое. Но ценитель – это особое устроение души, слух отверстый глубинами времени и пространства. Это способность воспринять новую форму, рожденную жизнью. Не игровые модификации со старыми кубиками и картинками, но то, что рождается из ритмов сегодняшнего времени, обретая плоть сегодняшней жизни не в идее, а в образе, который узнается сердцем - как правда. Его не надо доказывать, но можно сопоставить с уже имеющимся богатством опыта. Новое ново и для самого творящего. Новое слово – незнакомец, как поведет себя – не знаешь. Но по крохотным черточкам какими-то, по дыханию, по оживлению всего пространства вокруг – чувствуешь в нем правду, то есть путь, по которому можно идти. Но бывает форма и пустая, бутафорская, привлекающая своей искусной выделкой, мнимой достоверностью, чем ещё? Самодостаточностью. Она способна увлечь, подчинить себе многих и искушенных, но второе прикосновение к этой поделке сразу откроет вопрошающему её лживость. Вот ещё одна способность, нет, свойство ценителей – вопрошание, всегдашняя готовность к серьезному вопросу. Нет, ценитель искусства, это главный его создатель, исчезновение ценителей, их уход, оставляет одни деревья, лес превращается в парк, разбитый по рекомендациям хозяина. Одна книжка получила-таки название «Деревьев леса». Всех это привело в недоумение, почему так? А вот так, пока леса – есть культура, а нет леса, только полянки с деревьями, нет и культуры. Но чем же стоит ценитель, что в его внутреннем устроении самое значимое, что центр, создающий это явление? Благоговение перед человеком, как высшим творением Божиим. В ряду ценностей именно человек – мера всех вещей, но человек не физический, а духовный, вечный, святой. Непонятно? Люблю Лермонтова, нигде не оступился в пошлость. Если чуем дух, сумеем и различить, а где и ошибемся, то непременно получим подсказку – а туда взгляни-ка! И поправим себя. О чем вы говорите! Уже никто ничего не понимает! Заказы, поделки, премии, гранты… Но это не жизнь мостит нам такую дорогу, это подвесные мосты, наведенные новым хозяином нашего леса. Его задача оторвать от земли, всегда шепчущей человеку что-то на ухо – приложи ухо! Помню, еду куда-то на окраину Москвы, на какую-то конференцию в новый район на электричке, смотрю в окно – и окно открывает невиданное. Эстакады густой сетью сплетаются, переплетаются, одни гонят поезда, другие автомобили, наверное, есть и тротуары для людей, но их не видно, и вся эта сеть металлических дорог оторвана от земли. Эти воздушные трассы вырывают несущегося человека из привычной жизни и внедряют его в безвоздушное пространство. Он ещё видит землю внизу, но живая связь с ней потеряна. Куда же тогда ехала? Фрезер?.. Не помню. И потом странно было выйти из вагона и ступить опять на землю. В ней уже не ощущалась та незыблемая опора, не было её прежней непоколебимой силы. Опыт подвесных дорог не прост, он отрывает тебя от земной юдоли и предоставляет себе, делает твою волю ведущей. Как это опасно для души! Не замечали, не ощущали потерю чуткости, слуха, внимания после эстакад? Самоуверенность и... дезориентированность во всем. Про ценителей говорили. Да. Одного из них вот сейчас катим на катафалке – со святыми упокой. Жить бы еще и жить, да лекари не дали. Молодой лежит, красивый, почти как за роялем во время джазовой импровизации. Особо выразительной спина получилась на фото. А снимок с саксофоном не припасли для провожающих, можно представить, какой говорящий образ был там. Герой наш вообще-то геолого-разведочный закончил, та советская интеллигенция, которая в 70х присягнула прекрасному, в какой бы форме оно не явилось: и работа, и жизнь, и искусство – сплав поэзии и правды, как у Гёте. А через два дня мне приснится сон, будто идет наш Лёнюшка по какой-то широкой светлой лестнице. А по краям ее стоят люди, или тоже идут, не очень понятно. Лестница она только потому, что я ее так назвала, а больше похожа на поднимающуюся вверх дорогу с небольшими ребрышками ступенек. И он даже не идет, а кружит, пританцовывает, и в этом кружении вот приблизился к кому-то справа – сказал ли что, или коснулся рукой, или просто кивнул? Развернулся, как бабочка над водой, стрекозка невесомая, и так же кружась, устремился к кому-то на противоположной стороне. И здороваясь, и прощаясь, и все вперед и вперед продвигаясь по залитому несолнечным светом пути. И так светла дорога, так легки его движения, что радость охватила мое сердце от этой музыки восхождения. Но сейчас мы этого еще не знаем, сейчас будем предавать земле земное, а когда, кинув по горсти песка, потихоньку побредем назад, нас догонит хрустальный голос Марии Каллас – Каста Дива. Сын выполнил волю отца, смартфончик на его ладони ожил небесным гимном. И как купол воздвигся над заваленным цветами холмом, скрывая лестницу света, которая, незримая ни для кого, уже понеслась ввысь. Смешно возник этот фрагмент. Намечен был поэтический вечер, и предложили тему: «Кого не радует первый снег!» или что-то подобное. И вот родился текст. ПЕРВЫЙ СНЕГ Первый снег в деревне – это совсем не белые пушистые мухи на шапках, не пышное покрывало скамейки, так что сесть сразу нельзя, не фонарный луч, искрящийся взвивающимися лепестками. Это даже нет вздох удивления, который вырвался из вашей груди – какая красота-то! Нет, в деревне первый снег, это когда ты берешь лопату и начинаешь разгребать дорожку к зеленому домику, посещаемому каждое утро. Неказистая постройка, но стратегический объект, как говорит сосед. Лопата вертится в руках, но легкая, это самое главное. И-и-и! – навалило снегу-то за ночь, сразу сантиметров на 20, калитку не открыть, на дорогу не выглянешь – есть ли люди-то?! Но лопату папину мне сосед починил отлично, как игрушка в руке, растет тропинка в пуховых берегах. Ветка яблони все норовит по лицу попасть, надо секатор найти и на обратном пути ее срезать, а то ведь дорожка будет подниматься и как-нибудь непременно получишь сучком в глаз. Эта яблоня с характером, даром что русская антоновка, ее взрослую уже пересаживали с другого участка, тайком, она в этом году первый раз урожай хороший дала, а уж как ее обрезали, как окапывали еще при маме, – все капризничала, помнила, наверное, своего первого хозяина и что без его разрешения пересадили. Деревья, они вообще с людьми очень связаны, судьбу хозяина отражают: тот болеет, и она болеет, у того незадача в жизни, и она куксится, не радует плодами. А вот случай: один за другим ушли родители в семье художника, и в тот же год засохли два гигантских абрикоса возле их дома в Севастополе на Северной, как два каменных остова стоят, высоченные – как и пилить-то непонятно, я видела. А художник – шрифтовик, графику и линию понимает, поглядывает сквозь сухие ветки на синее небо, задумается, молчит... Траншейка в снегу растет, это тебе не окоп в земле рыть, да и помогают ли спрятаться, уберегают ли окопы, сверху сколько раз мы видели, как там солдаты перемещаются взад вперед. Первый снег там сразу же превращается в грязь, не успеет порадовать светом, уже обувка промокла и отяжелела, хотя что это за тяжесть, для девчонок разве, но их и нет почти здесь, и санитары сами, и повара, и минометчики, и танкисты. Снег здесь лежит только там, откуда мы ушли, он с теми, кто остается на поле, покрывает их своим пуховым царским платом, придает благообразие, пусть и ненадолго, смерть ведь неприглядна, а здесь – тем более. Правда, и искать раненых под снегом тяжелее, сигнал идет, а бывает, что и подобраться не можем. Кто-то на поле так и остается... до крыс... Этим, хоть снег, хоть дождь, все нипочем! Не вороны, это для казачьих песен осталось, а эти мерзкие хвостатые твари юркают под ногами и прыгают как кошки, не всякий васька с такой справится. Сначала мыши одолевали, их полчища были, урожай, где и был, не собран, зерно полегло – пир на весь мышиный мир. И в каждую войну, говорят, такая мышиному царю радость. А со снегом они не видны стали, ушли в него, зато их сородичи выдвинулись, аж снег шевелится над их спинами. Неделю назад пришло известие о гибели Мака. Неожиданно как-то. Недавно приезжал после ранения. Хромает, но уверенный, резкий. Тело с поля боя вынести не могут, не удержали Кодрянку, за которую бились, теперь это их территория, и сколько там наших осталось, точно еще и не знаем... «Плачет, плачет мать родная, плачет молодая жена, плачут все, как один человек...» А вот это нет, все как раз и не плачут, все живут, как жили до снега, оговорка по фрейду, то есть до войны, можно ли так сказать-то сейчас? Разрешено? В автомагазине продавец на цену шелловского масла затянул: «Ну, это когда вы брали, это еще до войны было, наверное?». Да, до войны, до Covida, до дымящегося Дома Советов, до Чернобыля... Когда-то снег ложился мирным ковром на поля и под лопаты дворников, и нашу траншейку рыл папа. Аж до самого колодца прокапывал и до калитки, выглянет на деревню, а там мужики каждый у своего дома чистят. Как жив-здоров? Да помаленьку, а ты, да тоже вроде – и каждый норовит почище у себя поскоблить. «А что вон у Никитиных-то никто не выходит, дед-то слаб что ли стал? может, подсобим?» Когда и пойдут покидать чужие сугробы, когда и нет. Тракторами тогда снег на деревне не чистили, сами справлялись как-то. Трудно, конечно, у кого мужиков нет, но в одну лопатку прокопают от двери до калитки. Деревня, она снега не боится, вот почти утонула, а жива. Папка рассказывал, как один раз их по крышу засыпало: свет какой-то странный, говорит, и бело, и темно, толкнул дверь, не поддается. Ну давай отжимать потихоньку, чтобы пролезть и там уж лопатой помахать вволю. Вот и наша траншейка подползла к воротам. Приоткрылась и калитка, бочком, бочком можно пролезть на дорогу – Ау! Люди!! Не все ведь умерли! 17.12.2023
28.11.2023С опозданием в три недели, но родился все-таки текст про Октябрьскую. Вот он. ЗАСТОЛЬЕ Ну как мы помним Октябрьскую? Застолье, конечно. Демонстрация у папы на плечах – это – май, когда тепло, светит солнце, а мы размахиваем веточками с бумажными яблоневыми цветами. И все что-то кричат, точнее, как-то подкрикивают – ура-а! Мир, труд, май! Слава! Идём и кричим, и ветками машем. Жизнь впереди! Потом сами сбой образуются кружки? плясунов. Спускаемся с плеч и в круг – эх, ух, ах! На одной такой демонстрации я потерялась, а потом, мама рассказывала, меня объявили по радио. Это все весна, жизнь летит вперёд. А октябрьские – осенью, холодно, когда снег, когда дождь, ну уж ветер-то точно будет, уши надо закрывать, если на парад пойдем. А вечером застолье, вот тут все собираются, как будто у них никаких дел своих нет. Три поколения с двоюродными и троюродным – вот свиделись, кого и не знали. Папка так эти застолья любил! Радушие, улыбается – здравствуйте! Руку жмёт тихонечко, сила немереная, не прижать бы невзначай! Дети за столом никогда не сидели; как поедят, все в маленькую комнату, если собирались у тети Насти, старшей папиной сестры, а так – в коридор поиграть, побегать, а потом прилепимся где-то в углу, чем-то, вроде, заняты, но главное – все видим и слышим. А застолье набирает обороты, вот уже заспорили о политике, тут есть кому схлестнуться: кто за Сталина, кто за Никиту. Фронтовики не очень слышны, один дядя Вася голосит, но он, вроде, как контужен, и рука скрючена, пальцы не разгибаются. Он то ли парторг, то ли политрук был на фронте. Дядя Тиша без руки, молчит под свое имя. А когда дядя Шура приезжал из Тамбова со своей липовой ногой, действительно как у медведя на открытке, тогда ему первому слово давали. А он спорить не любил: послушает, послушает, да и затянет Рябинушку – Что стоишь, качаясь, – тут все подхватывают, и женские голоса становятся слышны, не только им мужиков за рукав дергать – потише, потише! А уж как распоются, дед наш, даром что слеп, вытянуть любую ноту может! Ну и «Ямщик» тут сразу шел, и который в степи замёрз, и который на почте служил. Что мы знали о революции? Мы были ее плодом. Фильмы смотрели, конечно, песни были – «Мы красные кавалеристы…», – это и я своим ребятам пела, качаешь его на ноге и припеваешь в такт. Но что она такое сделала, эта революция, что было до нее, это все как-то было не очень важно для нас – каждый день бежал вперед за своими делами, мыслями, сердечными переживаниями. Как-то не верилось, что прошлое может как-то повлиять на эту нашу жизнь. Оно было интересно, конечно, – героями, фактами, оно волновало, но мы от него не зависели, и знали это. А вот оказалось, что вся наша жизнь от него, от этого прошлого, зависит. 7 ноября несколько раз мы ходили на митинги к памятнику Маркса. Иногда встраивались в колонну КПРФовцев и проходили в Мавзолей. Ну, митинги все одинаковые: «Не позволим!! Призовем к ответу! Сколько можно!!» Один раз, правда, какая-то девочка удальцовская что-то такое резкое с жестами выдала на булыжной мостовой перед Мавзолеем, и конец помню – «За смерть!», рукой так вверх дернула и скрылась в толпе. Год от года народа меньше и он как-то тише, послушней делается. Но вот что не уходит, так это песни, причем не на марше, когда на Красную поднимаемся – «Вихри враждебные веют над нами…», нет там почему-то все молчат, ну может, кто под нос себе бурчит, как я… А песни прорываются как раз за спиной Маркса. После демонстрации, Мавзолея, кремлевской стены, опять возвращаемся в сквер, за эту всепролетарскую широкую спину – и тут Октябрьская берёт свое. На скамеечках возникают пирожки-булочки, пиццы-буханочки, стаканчики, термосы; на других – книжные развалы, на третьей вот зацепились два спорщика, и человек пять стоят вокруг поддакивают. Москва сама с собой встретилась, и уж какое есть – а застолье! К нам, к нам! И полились здесь и «Вихри враждебные» и «Кавалеристы», и «Орлята» и «Тачанки», у кого-то микрофон больше для виду, чем для звука, но тоже хорошо… В этот раз все у меня срывалось, ехала из деревни, долго собиралась, думала вовсе не ехать, а потом что-то подняло; к Марксу подошла, когда уже смеркалось – ну постою просто, побуду… И вдруг, смотрю красное знамя у лавочки, какая-то группка небольшая – а через секунду «Там вдали за рекой догорали огни…» Как рванулось, как полыхнулось сердце навстречу этой песне! «В небе ясном заря догорала…» – нет, так просто не убьешь жизнь. С красным знаменем в тихом одиночестве, отрешенно стоял какой-то восточный юноша, а тетки и два-три мужичка сгруппировались вокруг лавочки, которая была тем самым октябрьским застольем, которое я помню с детства: все говорили, и пили, и пели одновременно. Подошла, кого-то узнала, окликнула, кивнули в ответ, и – Орлята учатся летать! Угощайтесь, угощайтесь! Да у меня тоже кое-что припасено… Все переместилось в песню, жизнь сердца именно там обретала свою правду и силу. И есть те, которые все слова знают, а не только два куплета, даже Интернационал Маркс от нас слышал. А напротив через дорогу не к Большому театру, а за гостиницей Москва стояли автобусы с военными, охрана порядка, или на всякий случай, а вдруг революция, или там еще какой теракт. Эти ребята все больше у заграждений стояли, может, кто и оставался в автобусах, не видно было, а те, что курили и разговаривали, опершись на турникеты, которые они сами, наверное, и поставили от нас, – эти все больше на нас смотрели и слушали, что поем. Наверно, не для доклада, хотя, может, кто и отчитается подробно, но мы видели их лица, пока не стемнело, а в центре у нас ведь ночи нет, вечный день, сначала солнечный, потом электрический. Так вот лица их были родные, а как-то солдатами их мы не чувствовали, в сером камуфляже сейчас многие ходят. Смотрят они в нашу сторону, а мы как за границей, но разделяет нас не река времени, а вера. Вот в чем дело! Мы свою жизнь прожили с верой в правду, в любовь, в справедливость, в красоту. Про Бога можно пока не говорить, вера в жизнь, уже делает человека родным Богу, в справедливость, правду – понимающим Его закон. Потом что-то мы узнали большее о духовном мире, но закон правды был уже написан в нашем сердце. А у этих ребят, которые стояли напротив нас, по правую руку от Маркса, не было никакой опоры. Приказ – не опора, это призыв к действию, ну выполнишь его, или не удастся, а опереть совесть, душу – на что? Как будто выбита земля из под ног у многих, многих сейчас. Есть такое выражение в языке – земля уходит из-под ног. Вот она и ушла у нас, все как-то зависли, нашли какие-то кочки коснуться пальцем, а ступить не на что, ничего не прощупывается. Старые живут памятью, да они уже и сформировались, а молодым как себя выстроить, на чем стоять, за что биться? Ну не за комфорт же, не за деньги! Хотя авантюра придает смысл игре в жизнь. Может, кто из ребят и подпевал внутри, может, кто и слова знал, но похоже, что они смотрели на нас как на чудиков или инопланетян, какими мы в действительности, наверное и были, и есть. Подошла к восточному знаменосцу, угостила пирожком: Вот ар ю фром? Не говорит по-английски, а на каком? Чина. Китаец. Тут на помощь призвали Гугль-переводчика. Мальчик очень симпатичный, он мне что-то может сказать и перевести через телефон, но как задать вопрос? какое-то одно ключевое слово надо найти, например – МАМА. Да, сработало. О родителях рассказал, они работают на железной дороге, и он приехал учиться в МИИТ, тоже будет железнодорожником, и вот его билет студенческий, и имя Гао Ю. Нет, поправляет – просто Ю. Ага, Гао – это фамилия, наверное? Откуда же сам? Пекин? Да, Пекин. А как он здесь-то оказался, на площади? Коммунизм? Да! Попала. Он верит в коммунизм, у них много коммунистов, он любит Ленина. Потрясающая реакция у парня, на лету слова схватывает, но произносить ему трудно, с фонетикой помучается еще. А вот что-то важное пишет – Как жаль, что у вас мало молодых коммунистов! Ах, дорогой ты наш Ю! Действительно на скамейке, в основном пенсионеры, подходят, правда, то одни, то другие, послушают, поугощаем их – и своей дорогой отправляются, и те в основном, среднего возраста. Вот, правда, подошли парочка, держатся уверенно – не иначе как политологи, говорят своими терминами, учат всех, на всё есть ответы. Действительно – из жириновского колледжа, университет цивилизаций. Неплохие ребята, но уж очень «все знают» и все могут объяснить (по Жириновскому, конечно). Подвела китайца к ним, познакомила, улыбается, а говорить не о чем. Ребятам нашим ничего не интересно, кроме них самих – вот беда. И это во всем поколении так, как порча какая наведена, не липнут к интересному, я честно говоря, один раз просто опешила, когда мне второклассник или третьеклассник сказал – а зачем мне учиться, я и так все знаю! Мы с ним чем-то занимались, и он все послушно делал, а вот, нате вам, внутри такая платформа уже была. Сейчас школу кончил, в вузе на последнем курсе, а интерес у него – на стороне, попсой увлекся, ансамбли. Голова была создана вроде для науки, а воля подкачала – и все рассеялось, периферия перетянула. А он ведь китайцу как раз ровесник, им по 22. Нет где-то наши горящие двадцатилетние, конечно, есть, не может быть, чтобы их не было совсем. Но беда в том, что не мы своих детей воспитываем, а чужая жизнь, которая пришла к нам и окопалась вот уже несколько десятилетий – как раз дети под ней и выросли. И нет у них готовности к борьбе, и прививки такой нет. Учили приспосабливаться, видеть, что нужно для успеха. Правда перестала у нас править. (Сухомлинский в одном письме к сыну спрашивает – а что у вас правит?) Ну, конечно, капитализм! Вот уж мы узнали, что он такое, узнали, что сделал Ленин, вырвав страну из его лап, и что для всего мира значила эта наша Великая Октябрьская Социалистическая революция. И поддержал ведь народ большевиков, поддержал. Узнали теперь и что такое народное государство, которое у нас было; когда его не стало – и узнали. И самое страшное увидели, что этот зверь капитал делает с человеком, в какое бесчувственное чудовище он его превращает, в какое податливое, бесхребетное, отданное на растерзание своим похотям. Узнали, как легко скатываются в холуйство, угодничество, да весь Гоголь с Достоевским ожили перед нами – чичиковы со смердяковыми бал заказывают. Тут Эпштейн в ролике замахнулся на всю нашу культуру – вот, де, она проявила свою сущность – татарщину, и ничего-то в ней не родилось по-настоящему ценного для человечества; Чаадаева всколыхнул. Им из их далека можно и про человечество говорить, про человечество не так больно, как про живого человека, впавшего в саморазрушение. Никогда еще, наверное, в таком серном горниле не горел наш народ, никогда не выжигал живой огонь из своего сердца, не гасил тепло души… Чуждые ветры наполнили наши просторы, красное наше солнце как с отломленной ветки упало. Этот юный молчащий китаец с нашим флагом в сквере у каменного Маркса, никуда не спешащий, но улыбающийся, примкнувший к застолью стариков, и вбирающий ритмы наших великих песен, слов-то ведь он совсем не понимал, – этот мальчик такую вселял надежду, что надо было с ним что-то спеть. Ну и понятно – я запела Катюшу. Это известно, что две наших песни могут наладить диалог с носителем любого языка. И он отреагировал на Катюшу мгновенно, что-то поискал в телефоне и запел. На своем ли пел или на нашем, извините, не поняла, но песня соединила нас, как борцов в камере, и вдохновила меня на продолжение: я затянула «Подмосковные вечера» (вторые ворота дружбы). Но этой песни он не знал. Она была дорога и жила в памяти другого поколения, его родителей, наверное. Допеть мне помогли подружки со скамейки, не бросать же мирную песню, но потом решительно вернулись к Варшавянке, гимну коммунаров «Заводы, вставайте!». И все больше и больше сердце радовалось, душа любила и верилось в наше будущее. Наше застолье.
Простите за полугодовую паузу. Времена говорящего молчания. Но сегодня, СЕГОДНЯ!!
Стрелять начали в 19.15. Открыли окно на втором этаже, выбросили бомбу или гранату и – поливной огонь. Мы перестали друг друга слышать. Собственно, я все описала тогда в « Репортаже с места расстрела». В «Московской правде» его не напечатали, хотя читали несколько голов, а вот «Независимая» 16 октября дала, не изменив ни слова. Потом мне показывали «Современник», который что-то цитировал из этого репортажа, но самое примечательное, что Говорухин в вышедшей тогда же книжке «Криминальная революция» тоже цитировал этот текст, но переврав самое главное место – КТО первый начал стрелять? А ведь тогда грозили анафемой этому первому огню. Вот Говорухин и «подчистил» текст, чтобы не подставлять следствие... Книжица его была экстренно издана 2х млн. тиражем, быстро попала заграницу – и нам звонит школьный друг сына – как вы там? Мы читали о вас! – Что читали, газету? Да нет, Говорухин цитирует! Потом, когда нашла эту говорухинскую брошюру, увидела, что он все переиначил – стала всем говорить, что было не так, а попробуй двухмиллионный тираж переспорить! Да и страх надвигался со всех сторон – свидетелей убирали. А 5-го или 6-го по Садовому кольцу катилась эстафета. Из автобуса бодрый голос затейника в шляпе: «Ну, быстрей, быстрей, призы ждут! Еще! Еще!!» Едут не быстро, движение остановлено, что такое? Смотрю, солдатики следом бегут во всем снаряжении, и тяжело им уже, а массовик подзадоривает: «Быстрей! Еще!». Вроде, и какая-то музыка раздавалась. Это так стресс у солдат снимали – стрелять по людям непросто для них оказалось. Возле высотки на Лермонтовской я встретила эту процессию: тот, что был в автобусе с матюгальником, тот веселый довольный, а солдаты задыхались в поту и скалились, как будто их гнали в могилу. А так и вышло. Говорят, мало кто выжил из расстреливавших. Репортаж этот жег руки, написан он был за ночь, когда все-таки мы вышли оттуда живыми, и надо было рассказать правду, как там все было. А теперь хотелось его всем читать. Отнесла о. Глебу Каледе – близкий, честный, фронтовик. Он, кстати первым служил панихиду по убиенным, по-моему, как раз 5-го. Тогда мало кто что понимал. Отец Глеб позвонил мне – Я сегодня служу. Больше ничего не сказал. А когда я пришла, он, по его словам, уже прочитав материал несколько раз, настойчиво потребовал – не возвращайтесь домой! Как? Почему? У меня там собака осталась, которая всю ночь с 3го на 4-е выла и ни на минуту не могла успокоиться, а когда мы вышли в 6 утра запах необычный стоял в Москве – пахло порохом на нашем Козловском-Харитоньевском! Не возвращайтесь! И послушались. И пошли сначала к дочке, потом по домам друзей и в монастырь поехали под Коломну. Все обрастало подробностями, свидетельствами очевидцев. В фильме «Прямой путь» Борис Лизнев много правды показал, но в те дни у всех были свои горячие впечатления, ими делились, и из них складывалась развернутая картина трагедии, которая накрыла Москву в ту октябрьскую ночь тридцать лет назад. Сегодня.
А вот что написалось к 25-летию.
Двадцатипятилетие
Вместо некролога 1993 г.
Сейчас не пахнет порохом, тогда же Москва сама стреляла в своё сердце, в своих детей, сынов и дочерей, в святую юность, жаждущую правды. Как обезумевшая Грета, шла по трупам, устремлена в грядущее «ничто». Чужих искали все среди своих, анафеме за первый выстрел предавали, и комендантский час открыл врата преступной бойне. Догнать бегущего! И спрятавшегося – найти! Чтобы свидетелей, свидетелей поменьше! Мужи стояли, онемев, у дома, прикрыв щитом, туда меня мальчишка, железною обвив рукою, – «Бежим рывками!» – приказал, – из-под обстрела вывел. Не холостыми по нам стреляли! Там с пулевым ранением в живот мужчину мне на руки положили, громадный, белый, зубы сжал... Врача! Врача! Летала «Скорая», как ястребок, всюду, а раненых, что были, не брала. Английской речи возгласы откуда? Не из неё ль?.. Командным резким тоном?.. За будкой нашей вентиляционной мы сгрудились в недоуменьи – не бойцы, но граждане одной, родной державы. Кровавое то было воскресенье. Кровавое, но не для всех. С участков дачники под вечер возвращались, сняв рюкзаки, в троллейбусе дремали. Но лужица калинового сока казалась кровью нам. Они же, пожав плечами, покачали головой – Рехнулись, что ли? Так и пошло – рехнулись! Друг друга мы не понимали, нигде, ни на орущих площадях, ни в телешоу, – кровь не взывала к сердцу. Как морок опустился на Москву, народ оглох, предав себя проклятью. Святые замолчали, уступив дорогу лжи – страх поселился в доме. Вот первый акт.
Двадцатипятилетие
Вместо некролога 1993 г. Сейчас не пахнет порохом, тогда же
Окт. 2018
Киевские пещеры – наш Иерусалим. Чей наш? Славянский. Хотя многие нашли там Царство небесное – армяне, болгары, греки, евреи... да всех мы и не знаем. Когда идешь по этому святому пути, где справа и слева благоухающие мощи подвижников, ощущаешь себя не русским, а небесным жителем. Вот уж воистину – ни эллина, ни иудея. Кому принадлежат пещеры? Богу одному и тем Его работникам, которые чтут Его сердцем, не устами. Пещеры – не имущество, но дух неба, каким-то чудесным образом угнездившийся на берегу Днепра, который стал от этого одной из Райских рек. Подземный Эдем, скрытый от праздных глаз – кому он может принадлежать и кем может управляться? Слишком ясны ответы, чтобы произносить их вслух. Лет 17 назад, одна моя слушательница, поэтесса, ныне уже внимающая небесным органам, настойчиво предлагала мне съездить в Киев, у нее была там квартира, оставленная по переезду в Москву. Она так настаивала, что мне пришлось принять предложение. И вот, взяв собой попутчиком почти случайного малознакомого, тоже пишушего, знающего город, как он говорил, – мы отправились в Матерь городов русских. Спутник мой действительно знал Киев, но как москвич, – и это облегчало дело. Уж мы и походили по городу, уж и обсмотрели всю его инаковость, южный размах площадей, горки, не холмы как у нас. Добрались и до Дома Городецкого, о котором мой знакомец твердил с самого начала поездки, попали, даже на его приусадебную территорию, открыта оказалась калитка. Насмотрелись там на трагических бетонных водяных. (Утонула дочь архитектора, и дом стал живым памятником ее уходу). Но архитектор не может перестать быть строителем. Он тогда осваивал новый материал – цемент, бетон – вот и разместились аквачудища по углам, карнизам. Подземное царство вывернулось наружу, окаменев в серых кораллах. Дом незабываем, особенно если не задавать себе вопрос, как вам это нравится? Ведь тогда ничего не увидишь, кроме себя. А тут открылось многое – и неизбывная печаль отца, его сердечное одиночество, но и уважение к его горю горожан, которые решились принять в утробу своего города это необычное творение. Конечно, потом вспоминался Гауди. Там, в Киеве, было много всего, что и удивляло, и манило, конечно и галереи. Но не все были доступны, что-то с русским искусством уже происходило, то ли его выделяли, то ли перемещали. Но главное впечатление от города, которое появилось как-то сразу и не проходило на протяжении всей поездки – это тепло, и воздух теплый, и улицы какие-то теплые, и люди как бы хранят это тепло, идут, ходят, не бегут, как в Москве. Представляю, как наша спешка, а точнее, внутренняя скорость Москвы, может раздражать таких вот неспешных, уважающих свою жизнь и свой город жителей. А Москва несется стремглав, по жизни аллюром, даже старики наши бегут, то на концерт, то к внукам, засиделись в парке – и опять вперед навстречу жизни! Сейчас скорость Москвы стала падать, будто 9связали ее невидимыми нитями, прочными, не разорвешь... Но Киев по нашему тогдашнему ощущению был просто вальяжен, живет, отдыхая. Знакомец мой не мог быть всю неделю, у него был назначен какой-то любительский турнир по теннису, вместе ходили четыре-пять дней, жили на левом берегу, там же и можно было искупаться – опять тепло, но уже влажное. Вода в Днепре как-то терпимей нашей. Что сказать, Киев вырос как царский град в сердце славянской земли. И не ощутить этого было невозможно. Много в нем жизни, но и уважения к плоти много. Конечно, я потащила моего спутника в Пещеры. И вот тут оказалось, что Киева – два. Один уже распахнул перед нами свою душу, или так нам казалось, а второй вот только начал приоткрываться в толкучке перед входом в пещеры. Архитектура, которую мы уже освоили, тут заканчивалась, начиналось «нечто». Что-то впереди говорил экскурсовод, а вереница людей шла по земляному проходу в полутьме друг за другом. Мой спутник не выдержал очень скоро, ему стало не просто скучно, а как-то плохо в этом замкнутом пространстве без яркого света с толпой людей. Он деликатно взмолился, и нам пришлось уйти. Причины такой реакции не обсуждались, на следующий день он, чуть не опоздав на поезд, уехал, и у меня появилась возможность вновь вернуться в подземный город. Вот уж тут была свобода! И купив один билет, можно было долго там быть, пропуская вперед экскурсии и переходя от одних мощей к другим. Хотелось и узнать, кто есть кто, как жил? – и не важно было это... и так было хорошо с ними. Да, в этом новом сообществе, в ряду, забывалось как-то о себе, терялась как бы сама наша личность, не важна она стала в принявшем тебя городе. Что же в нем было, почему хотелось остаться здесь навсегда? Что-то он знал обо мне, а я о нем ничего не знала. И темнота, и теснота стали не препятствием, а простором для сердца. Но в отведенное время, конечно, пришлось уйти. Назавтра, правда можно было снова вернуться. И вернулась. Пещеры, оказывается очень большие. Ночью, конечно читала, что могла найти, Интернет тогда еще не был в ходу, конечно взволновал Антоний и его уход, и Феодосий принявший на себя труды собирания нового народа – монахов. И всегда-то будет эта пара, Антоний и Феодосий, Кирилл и Мефодий, один – факел, другой – очаг. Когда собиралась уезжать, уже знала, что люблю этот невидимый миру град. Китеж – это не «где», это – «что». Вот это «что», совершенно отличное от солнечного города, пребывающего над ним, его небесные подземные корни, – вот это открытые стало главным в ту поездку, поселило в сердце память о чудесной вечности с ее святым народом. Нет, наверное, эта поездка поэтов была раньше, потому что в 2011 году была уже педагогическая работа в Киеве и в Горловке, еще до войны, но в ее предвестии, в уже ощущавшемся ее духе. Большой методический семинар на базе известной школы собрал много педагогов со всей Украины, работали 3-4 дня, в Интернете есть съемки этих занятий. Тут Киев предстал своим человеческим собором, мягким вниманием, хитринкой вопросов, потаенными мыслями и официальным теплом. Все было хорошо, но главное – поселили меня над пещерами, и не поленились возить оттуда в школу, хотя Киев не большой по сравнению с Москвой. Над пещерами есть гостевой дом. Вот там, в соседстве с одной монахиней, и приютилась моя душа. Семинар наш начинался в школьное время, а Лавра просыпалась, если вообще спала, раньше, и службы в храмах были ранние. На 40 мучеников севастийских – холод, ветер поднялся ледяной, как ему и положено, чтобы морозить верных. Утеплили меня платками, чтобы не замерзла наверху, а в пещерах – тепло. И тянуло туда как магнитом. В конце семинара дали мне провожатую, милую девушку, пошли с ней в сопровождении ее культурной речи: вот – это, а вот – это. Чаши с мироточивыми главами закрыты решеткой, подошли – огромные сосуды с непредставимым сокровищем! Проходили по ходам царства не знаю сколько, время там по-другому течет. На обратном пути, давайте, говорю, еще подойдем к мироточивым главам – а там ведь закрыто – ну давайте попробуем... Подошли. Монах за решетчатой калиткой переставляет сосуды, видно только что была «духовная экскурсия», мы остановились. – Все, закрыто все! – И вдруг, отворил калитку, взял сосуд снял крышку и подносит к нам. Устами касаемся неплотского вещества, благоухание сада. По-моему, и к еще одному сосуду он дал нам приложиться, но это могут быть уже мои фантазии... Как восторгалась моя спутница: ну надо же! как чудесно получилось! и почему так вышло? Прекрасно! А сердце затихло от этого Божиего поцелуя и ничего уже не слышит. Не глядит на мир, а что-то в нем еще предстоит делать... Скучные песни земли. Вот Небесный Иерусалим, который принял нас, вышел навстречу, запечатлел себя и нас признал своими... Что знают об этом юные, скачущие с плакатами «Геть москальских попив!» Город земной не может встретиться с градом небесным, подземным, если не придет к нему сам. А сейчас страна-земля посягнула на служителей, привратников, ключников этого Царства. Конечно, они жили в раю, но смогут ли там быть другие? Покажется ли им раем это подземелье? Не трапезные палаты, не сладкоголосые хоры славят землю Лавры – но ее святые корни пещер. Не покинет их Бог, как они не покинули Его удела в войнах, бушевавших наверху. В истории Церкви много было драм и трагедий человеческих. Помню, когда работала над жизнеописанием Златоуста, меня поразили гонения на пустынников, истребление 10 тысяч монахов Нитийской пустыни, даже дата памяти есть в нашем календаре. И кто на них ополчился? Враг рода человеческого, конечно, ну а исполнителем – кто стал? Воинство, не порвавшее с язычеством, легко поднимается на погром праведных. Ну а все-таки, по чьему приказу, наущению? Своеволие найдет место и в епископском, и в патриаршем сердце, если оно загорится собой. Бог только в свободе с нами, а в плену плоти, мы не с Ним. Вся история Златоуста – гонение от своих, да и многие подвижники попадали под «дружественный огонь» как сейчас говорят. Но Нитрийские монахи, несколько человек дошли до Златоуста, поведав о случившемся. Все это, и дальнейшая кровавая Пасха 406 года, когда было устроено побоище над новокрещеными, описывает епископ Палладий Филиппопольский. Все тексты доступны, только не знаем мы их, и только, когда дело доходит до нас – вопием как первые люди. Но не первые мы, и не последние, наверно еще, хотя уже сколько веков восклицает Богослов – «Дети! Последнее время!»
Писательский съезд Союза писателей России, который состоялся в день гибели Пушкина, был на редкость военным по своей основной тональности, хотя слово "война", естественно, не произносилось. Отчеты регионов – отличные, проблемы – решаемые, ряды непоколебимые. Разве что выступление Проханова вернуло нас в словесную вселенную: "Времена, когда все движется, рушится, открывается, обнажая свою суть, – говорил он, – для писателя очень плодотворны. Можно увидеть, услышать и почувствовать то, что скрыто от глаз повседневности. Писателю есть что писать тогда." Если ему дадут слышать, как он слышит, и видеть, как он видит – то да! Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые... Но если ему говорят, что он должен увидеть и он сам уже знает, что надо написать – тогда ложь на ложь не дадут правды, но умножат недоверие к слову. Вообще-то это грех против 9-й Заповеди "Не сотвори свидетельства ложна". Но сколько раз мне приходилось слышать в редакторской практике, когда указывала авторам на непрописанность эпизодов или на поверхностность мысли, или на слишком большое обобщение – пишущие, как один, отвечали: но ведь от меня этого ждут!! Самоцензура у нас начинает работать раньше, чем глаз и слух. Принадлежность к определенной группе делает тебя настолько несвободным, что и самому автору увидеть неожиданное будет хлопотно и неудобно. Вот нас и призвали сомкнуть ряды в тесном строю поддержки. Кого? А кого скажут! И воспевать громче! Что? а что скажут! а если у меня не получится, если я не чувствую так? Почувствуешь, если захочешь остаться в строю. У Брехта, который видел зарождение фашизма есть образы подлинного верования в непогрешимость фюрера, в горячее служение – горячее! Это – "Кавказский меловой круг", "Семья Оппенгейм" и пр. В первые годы прихода Гитлера к власти – меня еще в университете поразило это – выходило 3 млн. патриотических изданий в год: поэзия, проза, публицистика. Т. Манн уехал, Брехт, уехали другие. Но ведь большинство вошли в эту коричневую реку одури – 3 млн. изданий, прославляющих фашизм! И это страна Гете, Шиллера, Гельдерлина, Новалиса – всех не перечислишь. А вот выстроились, присягнули – и детей своих воспитали так же. Очень хорош фильм «Мост», ФРГ, 1959 г. Бернхарда Викки. Это первый его фильм, не ангажированный. Уже проиграли фашисты, готовы к капитуляции, а их дети еще дерутся непонятно за что. И гибнут непонятно за что. Только в одиночку сейчас можно сохранить совесть. Любая корпорация заставит петь угодные ей песни – и Бога не услышим. А задача писателя, и вообще любого художника и просто человека – слышать глас Божий в мире.
Новый год принес вот что
* * * В новогоднюю ночь 2023 г. в 00.01. по зданию ПТУ No19 в Макеевке, где временно располагались российские мобилизованные, был нанесён тройной удар ракетами HIMARS, (из сводок МО РФ)... украшенными светящимися гирляндами.
Народ Мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение и путь стезей твоих испортили. (Ис.3:13)
Это жертва священная, тех, кто убить не успел,
С Новым годом, страна! Когда-то в Гаграх нас именно так приветствовал местный житель – Добрый вечер, страна! Был 1996 или 97 год. Абхазо-грузинская война была остановлена нами, недалеко от пляжа еще располагалась наша база с табличкой: "Не подходить! Стреляем без предупреждения!" Тогда и табличка удивляла, и слова прохожего – мы и не знали, что мы – страна, а вот он знал – и приветствовал! А где сейчас мы? Ответ неожиданно подсказан старенькой докторшей, которая всю жизнь боролась с болезнями, раньше – с нашими, сейчас – со своими. Вчера созванивались, поздравляла ее с Наступающим – посетовали, поохали. Сегодня звонит: "Очень долго было ждать вечера Нового года, взяла Библию, а у меня там закладка оказалась на Исайи, 3 гл., я ее прочитала – там все про нас написано, все". Открываю Исайю – и действительно так. Вопрос только – кто положил закладку этой святой докторше? Вот текст, не сокращенный и не правленый.
Кн.Исайи, гл.3 Дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними 1 Вот, Господь, Господь Саваоф, отнимет у Иерусалима и у Иуды посох и трость, всякое подкрепление хлебом и всякое подкрепление водою, 2 храброго вождя и воина, судью и пророка, и прозорливца и старца, 3 пятидесятника и вельможу и советника, и мудрого художника и искусного в слове. 4 И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними. 5 И в народе один будет угнетаем другим, и каждый – ближним своим; юноша будет нагло превозноситься над старцем, и простолюдин над вельможею. 6 Тогда ухватится человек за брата своего, в семействе отца своего, и скажет: у тебя есть одежда, будь нашим вождем, и да будут эти развалины под рукою твоею. 7 А он с клятвою скажет: не могу исцелить ран общества; и в моем доме нет ни хлеба, ни одежды; не делайте меня вождем народа. Суд над старейшинами 8 Так рушился Иерусалим, и пал Иуда, потому что язык их и дела их – против Господа, оскорбительны для очей славы Его. 9 Выражение лиц их свидетельствует против них, и о грехе своем они рассказывают открыто, как Содомляне, не скрывают: горе душе их! ибо сами на себя навлекают зло. 10 Скажите праведнику, что благо ему, ибо он будет вкушать плоды дел своих; 11 а беззаконнику – горе, ибо будет ему возмездие за дела рук его. 12 Притеснители народа Моего – дети, и женщины господствуют над ним. Народ Мой! вожди твои вводят тебя в заблуждение и путь стезей твоих испортили. 13 Восстал Господь на суд – и стоит, чтобы судить народы. 14 Господь вступает в суд со старейшинами народа Своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедного – в ваших домах; 15 что вы тесните народ Мой и угнетаете бедных? говорит Господь, Господь Саваоф. Суд над надменными нарядными женщинами Сиона 16 И сказал Господь: за то, что дочери Сиона надменны и ходят, подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью и гремят цепочками на ногах, – 17 оголит Господь темя дочерей Сиона и обнажит Господь срамоту их; 18 в тот день отнимет Господь красивые цепочки на ногах и звездочки, и луночки, 19 серьги, и ожерелья, и опахала, увясла и запястья, и пояса, и сосудцы с духами, и привески волшебные, 20 перстни и кольца в носу, 21 верхнюю одежду и нижнюю, и платки, и кошельки, 22 светлые тонкие епанчи и повязки, и покрывала. 23 И будет вместо благовония зловоние, и вместо пояса будет веревка, и вместо завитых волос – плешь, и вместо широкой епанчи – узкое вретище, вместо красоты – клеймо. 24 Мужи твои падут от меча, и храбрые твои – на войне.25 И будут воздыхать и плакать ворота столицы, и будет она сидеть на земле опустошенная.
Как Новогоднее пожелание его нельзя воспринимать без священного ужаса. Но любое пророчество – это только начало деяния. (И Ниневия была обречена Богом, да Иона, хоть скрепя сердцем, а выполнил повеление – привел город к покаянию и предотвратил его гибель). Может, и мы услышим в этих словах призыв – остановиться на путях лжи, разврата, нечестия. Лет 10 назад написался у меня новогодний стих "Своей стране я пожелаю в Новый год...". Вот он.
Новогоднее Своей стране я пожелаю в Новый год Янв.08
Несколько новых декабрьских стихов. Почему пишется именно так? Почему такие образы, а не другие, почему такие ритмы? Нет ответа на эти вопросы. Стихия речи живет почти сама, хотя спрос, конечно, с нас. Вот. *** Москва – большая гора С нее далеко видно. Аж до Херсона идет игра, За которую ой, как обидно! И птицы стальные, и конница дул, Связаны, точно уздою, Ветер ли с брега другого подул, Бранятся ль цари меж собою – Вперед и назад, и за Родину-мать! И вдруг «на Ура» – отступать! Отступать! Холодная осень у нас впереди, Зима ли задула совесть? Русскою кровью земли посреди Днепровскую пишем повесть. И путаем буквы на серой броне, И гибнут солдаты не на войне. В этом кривом королевстве зеркал Нам и не виден смерти оскал. Чтоб не стремились дитя уберечь, Спрятать икону-матушку в печь И, опоясавши чресла, Чтоб не подняться нам с кресла! Тридцать ли лет ты лежал на печи, Муромский воин – теперь не молчи! Сроки – последние двинуть полки. Кто в командиры? Примкнули штыки! Только ли вьюга готова запеть Красную песню про русскую смерть? Что-то аукнется в сизой дали – С нами ли, с Богом ли счеты свели? Главного всех нас лишили добра – Сердце разбила нам эта игра. 09.12.22
И еще. Заметки из новой книжки.
Насилие Насилие – одно из основных определяющих принципов, признаков нашего мира, причастность ему. Насилие не только проявление своей воли над другим, это утверждение себя как имеющего права властвовать над миром. Физическое насилие ломает судьбу людей, делает рабами, но страшнее – его духовная составляющая, ибо у нас нет ничего только физического, или душевного, все имеет центр в духе, только – в каком? Насилие страшно не только для подавленного, оно губительно для души властвующего – он утверждается в своей самодостаточности,– вот фундамент мирской гордости. В сущности, то доисторическое грехопадение, которое пересотворило нас – это насилие над человеком, путем хитрости, лжи, соблазна его воля была уведена от Божественного просвещения, как отроковица, она была заманена в темные аллеи сада и ввергнута в объятия лжеца. О миг падения в пропасть! земля Эдема действительно ушла из-под ног, сладкое насилие сломало клеть души, рухнули опоры державшие свод храма, человек стал обломками самого себя. Разрушение, происшедшее в нем теперь требовало разрушения вовне, то есть подобия: сила стала правом внедрять свою волю в мироздание, в других людей. «Вновь переплавить сплав творенья, ломая слаженные звенья – заданье вечного труда...». Гете был, конечно, язычником, непоследовательным, но по чувству очень горячим. Его протестантская «бесцерковность» не могла оплодотворить его могучий дар, слово жило от огня к огню, от чувства к чувству, поклоняясь красоте, силе, волшебству любви и еще раз силе, природы ли, человека, урагана, муки... Насилие над миром увело нас от подлинного общения – как река впадает в реку. Теперь мы редко обогащаем друг друга водами своих дальних лугов, тайных родников, сообщающихся с небом, – право и уступка стали нормой наших отношений. Мир обкраден насилием. Оно всех расставляет по местам в своем новом силовом «бесстуктурии» нажима, захвата, подавления, обмана. Убежим насилия, убежим любви к нему, его идущего под ноги постамента и пропасти одновременно! Незаметно оно превратит нас в мумию фараона, стремясь установить свой неукоснительный порядок, властвуя, указуя, не слыша, и не слушая, не вникая,– утвержденное в своих представлениях, как единственных и обязательных к принятию и исполнению, – и не услышим вздохов ни своего, ни чужого сердца, куда стучится, всегда будет стучаться Господь, чтобы запрыгал младенец души в нашем чреве, ощущая Вечную жизнь уготованную ему от начала. Святая святым! Вечное – вечным, тем мириадам душ, сотворенных к любви и радости. Если бы поверить в эту святость внутри нас, не гаснущую, не преходящую, не могущую рассеяться ни заботами, ни сластями мира, малую святость-невесту, ждущую своего Вечного жениха, припадающую к окну каждый раз при звуке соловьиной трели, переходящей в зов горнего рога, свиста разрывающегося пространства, страшащего, желанного, родного. 4 дек.21г. Введение.
И последнее на сегодня. Собратьям художникам должно быть любопытно. * * * Модернизм – не форма, а полная невозможность принять традицию, отрицание ее и недопущение никаких ее проявлений. Вот почему модернизм воинственно агрессивен. Он следит, чтобы никакие ростки традиции не проросли, и если такое случается, немедленно их предает осмеянию и уничтожению. Модернизм – по сути, воюет с искусством насмерть. Когда он расходует свои «новые формы», ему ничего не остается делать, как перелицовывать старые, но перелицовывать, извращая главное, идею, дух, форму. Постмодерн – не стиль, а отчаяние глухоты и слепоты, полная невозможность и нежелание слышать жизнь и быть с ней в каких-то отношениях. Его поле выживания – искусство, на котором он паразитирует, уничтожая его. Но еще вот что важно, модернизм – это вкус. Если он привился, то человеку все неизвращенное – скучно и не интересно. Так как он жизни не видит и не слышит, у него нет сосущей тревоги отразить то, что рождается в глубинах жизни, мира, человека. Его поле – игра в уже созданном. По сути, это моль, короед, мышь, грызущая, сосущая, живые оттиски искусства. Модернизм – внутренняя духовная порча души. Это вообще явление духовное, и потому распознавать его надо по духу. Не новый взгляд на известные вещи, а затемнение смысла, передергивание. Вот и становится видно, кто вдохновитель этой анти-жизни.Главный пересмешник, отнимающий у нас святое зерцало искусства. Оно действительно ему помеха, так как пробуждает в человеке слух, зрение, мысль. Образы искусства, его ритмы раздвигают границы жизни и судьбы человека, он оказывается связан и с прошлым и с будущим, и самой жизнью в ее прикровенной тайне. Причем способность к искусству, то есть к усмотрению глубины и сути, есть у всех. Бог наделил нас этой духовной умственной способностью. Но одни наделены также способностью к форме, то есть свои интуиции продолжают в явленный образ. А другие этот поток интуиций не материализуют, но оставляют в себе как некое неизрасходованное наследство. Но они узнают его в произведениях, если возникнет созвучие. Писатель и читатель – пара, художник и зритель также, но только если художник не модернист и не занят игрой и передергиванием, а зритель, читатель не потребитель благ и услуг, а живая часть нашего единого человеческого сообщества. Искусство ищет правду, которая нужна всем, кроме потребителей и игроков. Откуда вкус к модернизму? Во-первых, искушение, во-вторых, духовная слабость, нечуткость, в-третьих, общая дезориентированность, расслабленность, которая всегда ищет развлечений, игр. Вот и заигрались под дудку пана. Дети! Последнее время!
Жизнь идет одновременно в разных временах. Болеешь сегодняшним, вдруг восстает и перегораживает дорогу вчерашнее или совсем давнее. И как с ним быть, если оно вошло, вонзило свое жало в цветок сегодняшнего дня? Зачем-то это произошло. Что-то не было решено, забыто, а жизни вот оно нужно! И подчиняйся – живи думой и сердцем все эти сплетенные времена, тогда, может быть, и поймешь Божью заботу.
Решила выложить свой отзыв на "Евангелие в Манге" о. Павла Островского. Я беседовала с ним, пробовала. Потом сняли ролик и выложили на моем видеоканале в Ютубе. Но там устная речь, а когда написано – лучше, более ответственно. Вот он.
«Свидетельство ложно» О проекте «Евангелие в манге» о. Павла Островского
Считаю проект «Евангелие в манге» о. Павла Островского недопустимым для церковной педагогики. Подробный разбор делали уже мои коллеги Лутовинов В.И., Гаврилова О. В., Цеханская К.В . (Опубликовано 4 ноября 2022 г. на портале «Русская народная линия». Электронный текст. URL: https://ruskline.ru/analitika/2022/11/03/chavkchavk_ili_evangelie_v_mange_) Добавлю к этому только несколько положений. 1. Нельзя открывать сакральное неготовым. На первом этапе воспитания и обучения в духовно ориентированной или церковной школе стоит нравственное воспитание человека. То есть ребенку и отроку надо знать, что такое хорошо и что такое плохо, и научиться побуждать себя к доброму и удаляться от злого. Должна возникнуть жажда добра и осуждение зла. Священное и Бог как источник добра может быть открыт только ищущему добра. Пока в отроке не укрепились начальные внутренние нравственные позиции, открывать евангельские глубины нельзя. Такова традиция древних христианских школ. В наше время это особенно важно, так как избыток информации на любые темы лишает отрока естественного благоговения перед духовной тайной, которую он не в состоянии понять. Открывая высоты духа неготовым, легко подтолкнуть человека к греху кощунства, который тяжким грузом ляжет на совесть и душу. 2. Педагогический принцип природосообразности требует адаптации любого материала, отсюда – хрестоматии, то есть выдержки, избранные отрывки, которые могут быть усвоены и осмыслены детьми. Но хрестоматия не должна искажать, опошлять, вульгаризировать материал. Первый образ, полученный в детстве, усваивается навсегда, разрушить его невозможно. Он должен соответствовать главному – духу, и быть верным в слове. Нельзя давать то, что потом придется разрушать, перестраивать. Никакой крепости не будет, постройка вся окажется шаткой и вообще может привести к нечувствию, отрицанию духа, атеизму. 3. Евангельский текст – священное слово. Прикосновение к нему должно сопровождаться страхом Божиим. Редактирование, хрестоматийное сокращение, русификация – все должно сверяться с духом Церкви. То, что сделано с евангельским текстом в проекте о. Павла, «Евангелие в манге», по моему писательскому мнению – просто преступно. Это то самое «свидетельство ложно», о котором предупреждает 9 заповедь. Хочется воскликнуть – как рука поднялась?! 4. Изображения манги – ширпотребны и пошлы. Это не художество, а кич, т. е. культурно-эстетическая категория, которая включает в себя клишированные произведения искусства серийного производства. Сопрягать священное с кичем не просто недопустимо, это заведомое святотатство и развращение тех, к кому это обращено. 5. Чуждая культура в отроческом возрасте не отвергается, а вызывает любопытство, естественный интерес, как другой язык. Но зачем перевод на чужой язык священного, которое обращено к нашему сердцу? Здесь мы наносим духовную травму душе ребенка, отрицая естественное откровение его родной природы, подменяя язык культуры. Вера должна лежать на крепком фундаменте родной культуры. Расти ей в небо, но корнями держаться за родную землю. Сакральное, поданное в сниженном стиле неродной культуры опасно для детей – блокируется сердечное переживание, восприятие ограничивается поверхностно эмоциональной информацией, которой не придается большого значения. Все вместе – так называемый миссионерский проект «Евангелие в манге» о. Павла Островского, по нашему мнению, – это не новый метод церковно-просветительской деятельности, но акт духовного нечувствия. Это нечувствие современного ребенка, непонимание педагогических задач церковной школы, и кроме того, нечувствие и пренебрежение к традициям и Преданию Церкви. Это кризисное явление, будучи воплощено, то есть представлено в книжном формате, как задумано, оно может стать оружием против подлинного духовного воспитания детей и юношества. И оружием эффективным за счет своей манкости, доступности. И потому со скорбью можно сказать, что «Евангелие в манге» – это акт духовного растления, который необходимо пресечь. Остается только задать вопрос, как мог появиться этот продукт? Из какого нездорового пространства он мог родиться, из какой среды, ограничивающей слух сердца настолько, что оно перестало чувствовать силу и благодать Церкви, и стремится найти свои, только свои пути веры и жизни. Такие прецеденты в истории Церкви, конечно, были, но были и жертвы такого глухого самостояния, и немалые. Да не будет!
Месяц прошел, а вот не могу забыть этих ребят. 7 ноября у памятника Марксу среди красных знамен заметила какие-то особенные флаги. Один с черной звездой и кулаком в центре. Подхожу к группе – ребята, а что вы за партия? – Рабочая партия! – отвечает молодой лохматый рыхлый толстяк совершенно не рабочего вида. – А какая у вас программа? – Ну, я так сразу не скажу, – он замялся, – спросите у кого-нибудь еще. – А вы знаете программу вашей партии? – Не! Спросите другого. Ребята все молодые, флаги на больших древках держат легко, все без головных уборов, веселые, болтают. – Так вы за социализм!– Да!да! за социализм! вы к нам приходите, все вам расскажем. Вдруг огромный флаг развился над головой и закрыл на миг мое лицо. Взглянула вверх и увидела что-то черное и белое, потом разглядела серп и молот, а внутри большую цифру 4. Это требовало разъяснения. Обратилась к держащему эту реликвию – вы какую партию представляете? – Мы – четвертый Интернационал, мы за Льва Давидовича Троцкого! – Вот это да! Глянула повнимательней на знаменосца – молодой, высокий, бледный, в черном потертом под старую кожанку пальто, с деревянной большущей кобурой на боку. Реконструктор? А почему вы за Троцкого? Он начал без энтузиазма объяснять, что, мол, Лев Давидович незаслуженно забыт, и его теория революции верна, и мы ее поддерживаем. – А кто вы? – Ну вот мы! Рядом еще два тепличных юноши чуть меньше ростом и в простых куртках без кобуры, все призывного возраста. А что же вы хотите ребята? И кто ваши друзья? Тут они как по заказу поздоровались с соседней тусовкой под знаменами с кулаком! А привет! Привет! Выручил юноша с замечательным большим портретом Ленина. Он держал его как хоругвь и явно знал, кого держит. Он подошел к нам и тут же откуда ни возьмись появился китаец с девушкой, оба очень симпатичные. Вы тоже за социализм? Да!Да! Юноша кое-как говорил по-русски и переводил девушке. Они меня как-то без труда терпели и даже отвечали на вопросы. А как дела в Китае, какие проблемы? У вас все за социализм? Он не знал, что готовится пленум и что такое социализм с китайским лицом. По китайскому вопросу Андрей Девятов нас подготовил намного лучше, чем Китай подготовил своих юных китайцев. Мы победили бедность – сумел выговорить дежурную фразу веселый студент, который оказался историком, и тут же откликнулся еще один историк, из Ярославля. Знамена развевались, холод бодрил. На граните за спиной у Маркса уже пели Интернационал. Книжные торговцы разложили на скамейках не только партийные книжки. Народ бродил, разговаривал, милиция была тут же, но никого не трогала до окончания возгласов. Мы были в самом центре Москвы, а чувствовали себя на задворках, истории ли, современности? И весь этот театральный митинг с живыми людьми был такой ненастоящий. Жизнь скрежетала танковыми гусеницами, летела огненными смерчами, вилась ложью хитрых словес, но этого было не слышно. И об этом никто, как по команде, не говорил: все понимали – нельзя! Знамена начали двигаться, редеть, их сворачивали в рулоны, для некоторых были даже припасены чехлы, хранить до следующего действа. Активизировалась милиция, корректно подвигая торговцев сворачивать свою лавочку. Пластинки, которые я приглядела, кто-то уже купил, но рядом на лавке лежал замечательный школьный Державин, сейчас и в институте не в каждом это проходят, и тут же красный, поэтического формата Маяковский, все поэмы. За одного просили 20 рублей, за другого – 30. И осчастливленная этими двумя поэтами, я как-то сама собой запела «Вихри враждебные веют над нами...»
Давно не писала, а |