НАША ШКОЛА, НАШ РЕБЕНОК

(Пять «десятилетий» 90-х)




1. У ВРЕМЕНИ В ПЛЕНУ

2. СЕМЬЯ

3. ШКОЛА

4. МИРОВОЗЗРЕНИЕ, МiРООЩУЩЕНИЕ,

МiРОПОНИМАНИЕ

5. БЕЗЫМЯННАЯ СВЯТОСТЬ

6. ХИТРЫЕ ВРЕМЕНА

7. НОВОЕ ДЕТСТВО

8. ПЕДАГОГИКА БЛАГОВЕСТИЯ


1. У ВРЕМЕНИ В ПЛЕНУ

Каждое новое время приводит с собой не только новую школу, но и новую педагогику. Школа как часть общественного пространства встроена во время страны, в эпоху и неминуемо отражает ее, выявляя новые общественные тенденции и идеологические доминанты. Педагогика же, как живая практика детоводительства, стремится услышать, понять язык человека этого нового времени. Не зная языка, мы не сможем послужить ребенку, не сможем ответить на его вопросы, да и самих вопросов не услышим. Язык и время тесно связаны, сопряжены друг с другом. Изучая язык – входим во время, ощущаем его; а прислушиваясь ко времени, внимая ему – начинаем понимать язык всего существующего в нем.

Но у всего живого есть еще и его личное время. Так, у человека – время детства, когда он открыт миру, людям; время юности, расцвета чувств; время зрелости, а затем – старости... В какое время страны мы проживаем свою юность и детство, на какую эпоху приходится время нашей готовности к зрелой деятельности? Все это переплетается еще и с временем семьи, которая тоже, как любое живое единство, живой организм, меняется, переживая свои взлеты и падения.

Ребенок находится как бы на перекрестии нескольких стремительных временных потоков, влекущих его каждый в свою сторону. Жизнь семьи, рода, общества с доминирующими в них ценностями и идеалами встречаются в нем с его разворачивающейся как цветок личностной индивидуальностью.

На этом-то перекрестии различных времен и ищет себя педагогика как искусство участия, соучастия в жизни ребенка. Формы и методы ее будут (должны быть) откликом на те запросы времени (времён), которые педагог улавливает своим внутренним слухом, слухом сердца.



В полной мере это должно быть отнесено и к православной педагогике, к нашей школе, которая, подняв знамя духовного воспитания и загоревшись масштабностью задачи, вдруг неожиданно стала прибегать к идеологическим, еще не очень забытым методам. Вновь грохочет императивность нравственных установок, но теперь она сопряжена с возможностью получить для себя пользу духовную, даже не пользу, а прямую выгоду в вечном. Есть в этом что-то от материалистической теории разумного эгоизма, уже смущавшей русские умы в 30-40-е годы XIX века.

Но беда даже не в этом, а в том, что любая идеология рано или поздно приводит к глухоте сердца, к тому, что принципы и установки становятся более значимыми, чем живой человек с его судьбой, с его страданием. Как бы стремление поскорее навести порядок в стране, в душах и умах юношества не подтолкнуло нас к воссозданию безличной педагогической машины. Она, конечно же, будет отторгаться обществом, его живой, творческой частью, – но прежде чем отторгнется, оглушит, собьет с пути многих, даст простор ходульному прожектерству карьеристов.

Нет, духовной педагогике, педагогике Церкви не по пути с этим новым крестовым походом, ей заповедан труд живого участия в ребенке, в отроке, в юноше. Именно форм участия мы должны искать, не разделяясь ни с кем по мировоззренческому и идеологическому принципу, а доверяя промыслительному единству пространства и времени, в котором мы все живем.

Время же, как мы уже сказали, требует осознания; оно – процесс, и процесс непрерывный. Педагогическое участие должно начинаться именно с этого осознания. Чтобы научиться слышать ребенка, ощущать его сегодняшнее «я», нужно понять, что предшествовало этому «сегодня». То, что мы видим в ребенке, не может быть оценено, пока не будет найдено его место в непрерывном потоке жизни. Попробуем рассмотреть наши педагогические проблемы, нашу школу, педагогику в контексте реального исторического пространства-времени. А так как любая индивидуальность прежде всего являет себя на лоне рода, посмотрим сначала на нашу семью. Чем она живет сейчас, как выстояла в социальных катаклизмах конца прошлого тысячелетия?


2. СЕМЬЯ

Семья – это первая социально-психологическая среда, первое культурное пространство, которое осваивает ребенок. Семья во многом определяет и задает инерцию движения и развития его личности.

Семья нужна ребенку, но и ребенок нужен семье. Семья, род не только продолжают себя в ребенке, но и обретают в нем полноту и оправдание своего бытия. Наследуя природу рода, дитя невольно берет на себя ношу работы по одухотворению этой природы, по изживанию наследственных, родовых склонностей к страстям. Начинается встреча-единоборство. (Не так ли Иаков боролся с невидимым Ангелом за свое божественное имя?)

Но ребенок этого еще не знает. Не знает, но уже несет на себе груз жизни; это – ноша его характера, темперамента, особенности структуры его личности. Своим личным бытием он продолжает свой род, сначала бессознательно, затем все более и более осмысленно и ответственно (или безответственно).

Семья для младенца – это прямое продолжение материнской утробы: ограждение, питание. Тут же начинается и воспитание. В семье есть здоровая архаика. Естественная семья живет по закону кровной связи, которая в иных случаях оборачивается любовью, в иных – неприязнью, но все чувства бушуют как бы внутри замкнутого круга.

Русская семья традиционно являет нам нескончаемую драму характеров, интересов, страстей – все, кажется, здесь доведено до крайнего напряжения. Но это напряжение здоровой тесноты, впаянности психологических разностей в одно временное (по жизни) и биологическое (по роду) пространство. Семья – это не свободная встреча индивидуальностей, созерцающих друг друга на некотором расстоянии, она – осязательно-обонятельное бытие, всегда в чем-то вынужденное, порой неприятное, трудновыносимое, но не предающее. Семья – тыл, обоз. Из нее уходят на фронт жизни.


Но для ребенка семья есть священный вход в жизнь, первая церковь. Ребенок верит в семью как в святыню и врастает в ее уклад, не обсуждая его, а принимая как единственно возможный.

Род на род – вот и получается НАРОД. Пространство социального, а по-русски – общественного, вообще можно представить как межродовое, как встречу-бытие психолого-биологических незавершенных целостностей (родов), нуждающихся друг в друге не столько для физического существования, сколько для своего исторического и духовного свершения, исполнения.

Личность – семья – общество. Семья смягчает противоречия и противостояние личности и общества, она есть та родовая общность, которая еще не нуждается в помочах социального равенства и справедливости. Семья, род – тот «удерживающий», который не дает обществу как над-индивидуальному субъекту полностью поглотить человека.

Но с другой стороны, семья – корабль в океане общества и времени. Что переживает общество, то переживает и семья. Правда, у нас были и прецеденты ухода семей из общества. Сразу вспоминается нашумевшая история с семьей Лыковых («Таежный тупик»). Но видимо, этот случай не единичный. В одной из командировок на Урал автору этих строк довелось слышать о том, как один уполномоченный, переведенный с семьей на новое место, где он должен был начать раскулачивание, походив по деревне и посмотрев, как живут люди, ночью взял самое необходимое и с женой и маленьким ребенком ушел в тайгу на долгие годы. Рассказал эту историю один из его сыновей, ставший впоследствии священником.

И все-таки большинство семей живут жизнью общества, принимая на себя тяготы и невзгоды лихолетий и разделяя благоденствие и процветание страны и земли. Семья сопряжена с обществом многим: это и экономика, и культура, и идеология. И как Россия переживает сейчас новые в контексте своей истории времена, так переживает новые времена и наша семья. Она неожиданно оказалась в новом социальном пространстве, вроде бы совсем н е ею и не для нее созданном. Что же это за «поле чудес»?

Оглянемся назад; ведь чтобы понять, где мы сегодня – надо увидеть «вчера».

Сколько всего мы пережили за последние 15 лет! Наверное, хватило бы на 50! Решающими, а точнее, роковыми оказались 90-е годы. Вспомним их вехи.

Сначала критике подверглась вся наша жизнь сверху донизу – все-то у нас оказалось не так, как надо! Хлынул поток неизвестной для большинства, «утаённой» литературы. Все было пересмотрено, стронуто с места, оторвано от своих точек прикрепления и двинулось неведомо куда в поисках лучших лагун.

Экономический кризис рассыпал общество на множество групп, предлагая каждому найти себе новое место и новых сотоварищей. И пока искалось это соответствующее «истинной традиции» и максимальной пользе место, разрывались реальные связи, удерживавшие страну от хаоса.

Так, в начале 90-х Россия как под уздцы была введена в мировую семью народов. Как и три века назад, через окно, прорубленное самодержцем, хлынула к нам европейская «чудо-жизнь». Мы оказались захвачены теми бурями, которые бушуют в мире, но на просторах нашей души и нашей земли они приобрели совсем иной вид и размах.

Одновременно с экономической ревизией всего российского хозяйства пошел пересмотр и главенствующих идей. Стали выдвигаться новые, новейшие(!) критерии ценностей, разом сменился «парк» кино- и телепродукции, началось массовое «перепонимание» и перетолковывание истории и произведений искусства и литературы. Почти одновременно с этим обществу были предъявлены новые исторические факты и возникли новые произведения с новыми героями. Парадоксально, но новая культура появилась у нас, кажется, раньше наших «новых» людей. Мы почувствовали себя «оккупированными», но непонятно было – кем? В результате этого нежданного гуманистического нашествия, мы у себя дома оказались как бы в гостях; некоторые даже засомневались: а был ли у нас вообще свой дом, своя жизнь?.. Кто мы?.. Куда мы идем?..


Вот, наверно, краткий итог первого «десятилетия» 90-х, скрепленный страшной кровавой печатью расстрела тех, кому незадолго до этого с доверием и надеждой была вручена судьба страны. Когда же пороховой дым рассеялся, по новой конституции, не столько принятой, сколько ловко введенной при всеобщей оторопи, страна уже шла в другую сторону, и оглядываться назад было боязно .

Как же все это отразилось на нашей семье? Во-первых, семья, оказалась «обесточена» экономически. Отцы семейств поняли, что на зарплату не могут и не смогут прокормить своих домочадцев, но главное – они лишились своего дела как необходимой и осознанной общественно-полезной деятельности. А она, эта деятельность, давала и средства к существованию, и – главное – чувство причастности жизни, удовлетворение от праведных трудов на благо народа, что для нашей культурной традиции немаловажно. Теперь всем предлагалось учиться не работать , а зарабатывать – причем срочно!

Во-вторых, семья в основной массе оказалась лишена минимальных социальных гарантий; а ведь жилье, отдых, возможность получить образование и обеспечение по болезни и старости действительно давали людям уверенность в завтрашнем дне и отгоняли животный страх перед будущим. Теперь заботы об этом легли тяжким грузом на плечи кормильцев, требуя огромного напряжения их сил и почти круглосуточной занятости – семья лишилась внутри себя нормального общения и досуга. Да и не все смогли включиться в этот новый, скорее, режим, чем уклад жизни, предлагавший рассчитывать только на себя и... Божию помощь, о которой стали говорить как-то сразу со всех сторон и уж очень громко... Но как реально существовать семье – было непонятно; сойти же с предлагаемой дистанции значило оказаться на обочине жизни, в нищете, чего, естественно, никто не хотел.

Все это не могло не сказаться на маленьких детях, для которых семья была тем миром, в который они пришли жить. Мир этот стало лихорадить страхом: не успеть, не вписаться, не потянуть... Напряжение родителей отразилось на детях, породило в них нервозность, множество скрытых фобий, возбудимость и... апатию одновременно.

Идеологическое замешательство, происшедшее в общественном сознании после 1993 года, в семье достигло размеров шока: ради простого физического выживания закрывали глаза на очевидные противоречия неприкрыто организованной дезинформации, рады были обманываться – частное принимать за существенное, а значимое, основополагающее, центральное – за случайность. Семьи разделились как болельщики, иногда граница проходила внутри семьи, порождая невиданное отчуждение. Понятны стали времена Павлика Морозова иже с ним. Маленькие дети рисовали пожары: горели высотные коробки; старшим боялись что-нибудь не то сказать... Новейшую историю, где было возможно, на несколько лет с облегчением сняли с госэкзаменов, и долго в кабинке мужского туалета одного московского института с внутренней стороны двери можно было видеть неизвестно кем нацарапанную надпись: «Vivat defenders of White House !» Вот как напугали!

Так второе «десятилетие» 90-х ушло на отвыкание от правды. Неутомимыми средствами массовой информации все, что могло породить сомнения, возбудить продуктивный вопрос, подтолкнуть к образу целого, последовательно вытеснялось за пределы общественного сознания, будучи перекрыто обжигающе невероятным, сенсационным, частным. Зато без ограничений мы могли стать свидетелями казней, катастроф, разборок и обсуждать, обсуждать это на всех перекрестках и телеканалах почти круглосуточно. Народ говорил и привыкал безмолвствовать одновременно. Широкую господдержку вдруг получили фольклор, ремесла, планирование семьи, туризм и прочие... туземные радости.


Выстояла ли наша семья? Растерянность поразила ее. Русский человек – человек общественный. Доверие к государству трудно в нас искоренить, мы все еще не желаем расстаться с формулировкой «общенародное», хотя уже давно приставку «обще-» надо бы заменить на «анти». Молчание стало честной формой общения в семье. Но молчали не только о том, чему были свидетелями, но как-то глобально, обо всем существенном, исторически значимом, героическом, чем полна и по праву горда наша земля.

Дети оказались при живых родителях беспризорными. Не бездомными, а бескорневыми, безопорными. Призор, присмотр предполагает научение самим бытием, ориентацию, выделение главного и обнаружение несущественного – другими словами, что хорошо, что плохо, впервые узнают в семье. Это происходит как-то само собой, естественно, но при одном условии — если старшие сами уверены в главном. А тут они умолкли, так как оказались «вышиблены из седла».

Наступило время длительной воспитательной паузы, которая была вызвана глубочайшим внутриличностным кризисом – кризисом мировоззрения: сначала – сомнением в том, что считали непреложным и истинным, а затем – разрушением его.

Мировоззренческая основа, если можно так выразиться, – «формула духовной крови». И в наших семьях всегда была тенденция к единомыслию и единоверию: не может удовлетвориться русская семья только кровным родством – нужно понимание, нужно духовное единство! Нас как будто загодя готовили к тому, что искать истину придется не в вере отцов кровных, а в вере отцов святых. Тем невероятней сознавать, как на поворотах 90-х разом умолкли голоса взрослых, и вечный вопрос ребенка «что есть что?» повис в воздухе. Этим семья сама как бы подталкивала его выйти в мир, искать ответа на свои вопросы где придется.

Сама же семья, казалось, вошла в режим «холостого хода», ступила, так сказать, в полосу «непрерывного обучения»: три поколения рванули на всевозможные курсы, стали срочно искать себе какое-нибудь интересное занятие.

...Но, может быть, крушение неистинного подтолкнуло человека к поиску истинного?

Если бы! Хотя среди интеллигенции как раз в это время стали множиться бого- и правдоискательские группы, заявлявшие о новых основах духовной и нравственной жизни, предлагавшие свои пути выхода из кризиса. Неизвестно откуда бравшиеся, быстро сменяющие друг друга новые «спасительные» идеи увлекали, зажигали и... обессиливали лучшие интеллектуальные силы общества.

Кто понимал, что происходит со страной?! Массам предлагалось не искать путей преображения реальной действительности, а учиться так называемому «здоровому образу жизни», то есть отвлекаться от тяжелых впечатлений и мыслей, устраняться от острых проблем и отдыхать, отдыхать, отдыхать... Именно в эту пору появилось и слово «трудоголик», то есть чудак, одержимый желанием работать. Так процесс пошел, или был умело направлен, в сторону поиска незнаемого, нового, к незаметному освобождению от самого понятия истинного, как слишком тяжеловесного, заменой его в одних кругах – на «востребованное», в других – на «интересное», «интересненькое»...

Человеку же, поставленному в условия постоянной борьбы за существование, легче было не ловить «журавлей в небе», не искать истины, а зажать в кулаке пуганую синичку потребы и радоваться тому, что вышло, схватилось, удалось... Так начала приживаться у нас философия относительных истин, философия выживания. Была ли она завезена или сама произросла из российских недр, сказать трудно, но факт налицо: та кризисная форма жизни, которая сложилась в результате разрушения прежнего 70-летнего порядка, получила теперь свое теоретическое обоснование: развал был признан переходной нормой, а вырывающееся из всех щелей беззаконие – последствием тоталитарного режима и проявлением естественного закона. Именно в «третьем десятилетии 90-х» философия личного интереса, выгоды, потребительства на всех уровнях была провозглашена истинной свободой.


Семья как вид родовых и личностных отношений, как союз любви, вошла в противоречие с обществом, которое предлагало во всех сферах взаимовыгодный договор по интересам и возможностям. Общественная тенденция стала выделять не троичный союз: «человек – семья – общество», а пару «человек – общество», опуская род, и тем самым подталкивая и человека, и общество к взаимной лобовой атаке.

Семья как кровный союз поколений попала под удар и оказалась скомпрометированной. Стали поговаривать: а не призрачность ли это – «семья, род», не клетка ли для свободной птицы?.. Соблазн свободы от семьи, рода пал на голову молодых, и в родных семьях, при живых родителях, дети стали вырастать «иностранцами» – им предлагалось совершенно другое детство, нежели было у их родителей.

Общественная среда получила небывалый доселе авторитет и стала самым признанным и неутомимым педагогом. Педагогика ее существует и действует в двух состояниях. Первое – неуловимое, летучее; это все наше рассеянное бытие, поле самой жизни с витринами, лозунгами, рекламой, с интонациями и репликами телеведущих, с новыми типажами на улицах – со всем, что незаметно, но практически невытравимо из памяти. Второе состояние явное, кристаллическое, структурно оформленное, так сказать, плод этого силового поля времени – это наши учреждения, государственные, культурные, социальные, в том числе и наша школа.

3. ШКОЛА

Школа – форпост общественного сознания. Она одновременно хранит традиции, и вместе с тем довольно быстро вбирает все новое. Школа не свободна в выборе своего пути, она – производная от общества и господствующей в обществе идеологии, и должна формировать детей в духе времени.

Школа болеет теми же болезнями, что и общество, в котором она существует. Все бытующее в обществе в школе доходит до своего предела: ложное, искусственное приобретает форму гротескного, комического; а все истинно высокое расцветает в героическое и даже жертвенное.

В этом отношении историю народа можно живо почувствовать, изучая историю его школы. Она – зеркало времени.

Но, пожалуй, самое важное то, что школа – это место встречи. Живой встречи учителей и учеников, опыта и инициативы, рекомендуемой программы и требований непосредственной жизни. Встречаются поколения, культуры, верования – прошлое с будущим, заданное с возможным.

Ребенок в начале своего школьного пути испытывает к школе невольное уважение гражданина: его доверие учителям часто превышает доверие родителям.



К середине 90-х нашу школу поразила растерянность, так же, как и семью. Дело даже не в том, что в течение пяти лет многократно менялись идеологические установки – наша школа привыкла к шквалам, ураганам, селям нововведений. «Пережили кукурузу, переживем и НОТ» – была такая поговорка во времена всеобщей научной организации труда. Учителя приспосабливали эту шутку к каждому новому требованию, спускаемому сверху, – и действительно, «пережили» многое. Казалось бы: закалка и опыт есть – о каком кризисе школы можно говорить?

О том же, мировоззренческом, в который попала семья и все общество. Но в школе он разразился как кризис воспитания.

В веренице крутых поворотов 90-х школа вдруг заметила, что перестала заниматься воспитанием, растерялась на путях социально-политических интерпретаций добра и зла, отложила до лучших времен заботу о формировании целостного мировоззрения детей и пытается перейти на сугубо предметное обучение. Многие учителя честно отвечали: мы не знаем, чему учить. «Начитается, наслушается ребенок о правде, добре, справедливости, выйдет в жизнь, а как ему выжить с этими представлениями?»

Болезненность этой проблемы, думается, заключалась не только в заботе о выживании ребенка. Приглядимся повнимательней: прежде чем педагог ушел со святого фронта воспитания, он сам оказался предан своими идеалами – они не выдержали испытания временем, его натиска и вдруг перевернувшейся перспективы.

Дело в том, что нравственный кодекс педагогики советского периода опирался на веру в человека, на его совесть, как на объективное основание добра. Закон совести декларировался как священный, и все нарушения его, которые, конечно же, имели место, общественной моралью классифицировались как беззакония. Эта замкнутая общественно-личностная система при материалистическом мировоззрении воспринималась как некий гарант нравственности.

Но отмена общественного контроля за моралью, которая стала считаться идеологическим продолжением только что низверженного социального строя, неожиданно привела за собой стремительное падение нравов. (Ах, кто только не горевал о падении нравов в России! Еще князь М. М. Щербатов в конце XVIII века извещал об этом пренеприятнейшем явлении, книга его так и называлась «О повреждении нравов в России».) А теперь мы оказались свидетелями того, как начал раскручиваться невиданный маховик вседозволенности, вовлекая человека в свою страшную орбиту. Совесть многих и многих людей стала узницей их реальной жизни. Произошла как бы оккупация внутренного человека внешним, и началась невиданной силы брань. Брань не за территорию или богатые ресурсы, а бой за самого человека, за его полноту и уникальность, за возможность быть человеком, то есть вмещать в себя мир духовный, быть в мире здешнем проводником мира вышнего.

Новое мировоззрение, возводящее в культ естественные потребности человека, вступило в противоречие с нашей родовой склонностью – приверженностью к идеалам. Ставка на совесть потерпела поражение, вера в человека рухнула. Социальный, а затем и педагогический романтизм обернулся драмой глубочайшего разочарования – учитель действительно перестал понимать, чему надо учить, а точнее – во что верить. Ведь русская педагогика никогда не довольствовалась задачей дать детям те или иные знания, привить нужные навыки – во все времена она была школой веры. Верили в разное: в труд, в науку, в товарищество, в социализм – верили и учили своей вере, воспитывали в ней детей.

Разразившийся в середине 90-х глубочайший кризис общественного сознания, видимо, надо считать кризисом личной веры, а точнее, даже кризисом самой способности верить. Вот, думается, предпосылки всеобщего поворота русской школы от воспитания к обучению.

Но, конечно, надо сказать и об изменении идеологических директив, которые стал получать учитель. Именно в это время его начали настойчиво ориентировать на «исповедание» относительных истин.


Интересен в этом контексте один тезис в статье доктора философских наук А. К. Конева «Культура и архитектура педагогического пространства». Читаем: «Когда воспитательный момент образования выходит на первый план, важно подчеркнуть, что школа должна ориентироваться не на воспитание личности, ибо личность рождается только усилиями самого человека, а, как справедливо отмечает Библер, на формирование «человека культуры», способного работать со знаниями, с разными типами мышления, с идеями различных культур» (Вопросы философии. 1996. № 10. С. 52).

Вот на чем основывается идеология «воспитательной паузы». Но установка на диалог культур могла бы быть правомочной, если бы мы сами не принадлежали ни к какой культуре. Но чувство причастности, подлинного родства несколько меняет перспективу в пространстве культурного общения: в упорядоченную область «объективных» знаний и понятий начинают вторгаться субъективные чувства, иррациональность личного восприятия, любви. Человек не просто имеет представления о той или иной культуре, он рожден в одной из культур, живет в ней.

Не забудем и того, что слово «культура» произошло от слова «культ», а культ предполагает почитание святыни, веру в ее духовную силу. Любая культура имеет своим центром духовные, а не материальные ценности. Но ведь главным в человеке, центром его личности, также является духовное начало. Ребенок, отрок, юноша не просто так задаются вопросами о смысле жизни, о вере, добре, о Боге; интуитивно желая срастись в целое, они ищут сопряжения духовного центра своей личности с незыблемыми духовными основами мира. Никакими внешними, эстетически совершенными формами культуры не может удовлетвориться их душа, какими бы родными, соприродными они ни были – она ищет сущностного, единого на потребу.

Далее в статье Конева читаем: «Не может, не должен чужой человек, даже если он педагог, без спроса, без ведома и желания «лезть» в душу, касаться личности, вспомним, что личность – это достояние самого индивида» (Вопросы философии. 1996. № 10. С. 52). «Лезть» конечно, нельзя! Но и утаивать истину тоже нельзя! Есть в этом что-то искусственное, неорганичное, некоторая заданная, отчетливо прослеживающаяся позиция устранения, столь нехарактерная, как мы уже сказали, для нашей педагогической традиции. Действительно ли вызвана она заботой о свободе личности и сохранением ее права на суверенную духовную жизнь? Не очередная ли это «idea fix», мнимость, заморочившая нам головы, сбившая с толку и в конце концов обернувшаяся против самого человека, которого она намеревалась защищать. От кого только? От самого себя, от тьмы, испокон веков воюющей с человеком?..

Кто из наших учителей был готов к этой брани!? За 70 лет государственного атеизма и материализма мы оказались дезориентированы в духовном. Сущность человека большинству психологов и педагогов невольно представлялась как производная от его высших психофизических функций. Поэтому-то возможности развития способностей, формирования мировоззрения, становления самой личности, воспитания воли все искали в организации социокультурного пространства, педагогической среды, в мастерстве учителя... и, как правило, не учитывали действия духовных сил, окружающих каждого человека. Не ведая – не учились «различать духов», вести невидимую брань с поднебесными силами злобы, с врагом рода человеческого.

А враг, как известно, «хитер и коварен», он не скажет, что он враг, не придет с открытым словом вреда – но со словом соблазна, с призывом к лучшему , с указанием на то, что мы упустили, просмотрели, не учли... Ах, арсенал хитрости и лжи велик! Не имея целостного представления о мире и человеке, мы оказались беззащитны перед самым простым: опять частному, случайному стали придавать значение всеобщего, делать скоропалительные выводы, перестраивать ряды, умы, школу, страну...


Слова соблазна, призывающие к невмешательству в душу ребенка, звучали громко и отовсюду. Многих, многих они приводили в смущение: может быть, сейчас именно так надо воспитывать, думалось, может быть, так будет лучше, пусть ребенок сам решает, сам выбирает, что ему нужно – ведь человек сам себе хозяин...

Четвертое «десятилетие» 90-х поставило нашего ребенка в положение свободного парения или «падения»: беспризорность душевная, семейная соединилась с беспризорностью общественной и школьной – сколько детей действительно оказались предоставлены сами себе!

А между тем, размах социально-экономического хеппенинга все увеличивался. Смена государственного курса, ведущая за собой, как и положено, ломку укладов, хребтов, отмену идей, крушение идеалов, отступление, признание неправоты, недальновидности прежних вождей, замена их новыми, которые очень скоро также оказывались не теми, отречение от всех, кто не с нами, – весь этот измучивший людей «бурелом» демонстрационной демократии в иные дни сменялся потешным ручейком-хороводом очередных выборов, референдумов, опросов... а то стращал как по заказу грянувшими взрывами, дефолтами... В общем, к «стоявшей на дворе» свободе прорваться все как-то не удавалось.

Скорость жизни увеличивалась год от года и достигла к концу тысячелетия рокового для психики человека предела. Оглядываясь назад, мы не узнавали... себя вчерашних...

4 МИРОВОЗЗРЕНИЕ, МiРООЩУЩЕНИЕ, МiРОПОНИМАНИЕ

Россия на наших глазах превращалась поистине в уникальное информационное пространство с высоким уровнем манипуляции сознанием и катастрофически низкой критичностью населения. Иными словами, наша вера печатному и публично сказанному слову стала затмевать в нас собственные мысли и реальные ощущения от горячей, непонятой, но обжигающей болью и правдой жизни.

Это происходило постепенно: сначала средствами массовой информации была сформирована особая социальная потребность – потребность слышания, а точнее, «всеслышания». Не органичная для души человека жажда участия, причастности, а потребность быть осведомленным во всем, но без изменения своего места, положения и вообще жизни.

Эта обывательская потребность в зрелищах и слухах, которая давала возможность благополучного «сопереживания» на расстоянии, прижилась в политизированных душах (а в постсоветском обществе неполитизированных было немного) и стала активно удовлетворяться скоростным потоком особым образом структурированной информации. Агрессивность ее была столь велика, что она не усваивалась человеком, а «съедала» его, вторгаясь во внутренний мир, разрушая и пересоздавая его. Это была необъявленная информационная война, к которой мы оказались совсем не готовы.


Дробные и разновеликие факты перемешивались между собой, освещались под определенным углом, но зато ярко, и усыпляли критичность сознания людей, парализовали волю; чувства же непомерно возбуждались, и человек очень скоро оказывался сбитым с толку. Так постепенно приучали слушателей и зрителей к наполнению... пустотой. Насущные проблемы жизни: воспитание детей, семья, работа, творчество, отношения поколений, болезнь, смерть, в конце концов, – все это как-то отодвигалось на задний план и заменялось разливанным морем всевозможных конкурсов, бойкой санкционированной критикой бытовых мелочей, безопасными призывами к возрождению хозяйства, человека, страны... Общественное пространство стало напоминать ринг с бойцами и зрителями-судьями – слово, казалось, окончательно разорвало свои узы с правдой.

На рубеже тысячелетий в массовом сознании начало происходить радикальное изменение самого понимания жизни. Мировоззренческий кризис стал выражаться не в том, что многие люди потеряли идеалы и убеждения, которые освящали их жизнь, и никак не могли обрести новые, – то был первый этап кризиса. Следующий этап, в который мы вошли, оказался парадоксален по своей сути: в обществе, по утверждениям многих, почти самопроизвольно стало зарождаться мировоззрение, вообще никак не связанное с понятием идеального, как, впрочем, и с реальным мироощущением людей. Этот факт свидетельствовал о такой степени управляемости общественным сознанием, которая уже грозила уничтожением самому обществу как собранию свободных индивидов.

Напомним, мировоззрение – это целый комплекс признанных и исповедуемых, если можно так выразиться, понятий, руководящих всем поведением человека, – понятий не бытовых, а философских, онтологических. Это вопросы жизни и смерти, понимание природы мира и человека, смысла его жизни. Мировоззренческая основа личности может не декларироваться, но она есть у всех взрослых людей, это его «духовная система координат», так сказать, сердечное чувство высоты.

Мировоззрение русского человека, как живая составляющая всей нашей культуры и всего исторического процесса, много веков было укоренено в вере, срощено с жизнью Православной Церкви. Собственно, свое название Святая Русь получила потому, что царили в ней идеалы святости. Эти идеалы не были тождественны понятиям социальной справедливости, братства народов, свободы прав человека... Сокровенные, непроизносимые вслух, эти идеалы были производными от веры, от незыблемых духовных связей человека и Бога, от множественных откровений, данных народу в его историческом пути. Они были глубоко укоренены во всем строе русской культуры: и народной, и дворянской – и как свет невечерний освещали пути жизни многим и многим поколениям наших соотечественников. Тысячелетие Русь не посягала на эту высоту.

Но идеалы не лишают человека свободы. Его характер, наклонности, воспитание, способности – все будет участвовать в его жизни, в деятельности, в ежечасном выборе.

И даже если мировоззрение сформировано на святых началах – это еще не залог праведной жизни. Только во встрече с реальной действительностью, в живом мироощущении душа может обрести силы и личностную завершенность, только личный опыт может дать крепость миропонимания.

Живое мироощущение – необходимое условие духовной жизни. Это труд вслушивания, всматривания, вживания в пространство-время, в конкретные обстоятельства, данные нам. Именно там, среди нужд реального дня и встречается человек с тайной личной свободы, свободы выбора в каждом своем поступке. Мировоззрение до опыта дает нам лишь некоторое представление об этих онтологических пространствах, в жизни же мы сталкиваемся с ними лицом к лицу. Выбор наш свободен, доопытные знания участвуют в духовной брани, в борьбе с природными склонностями, пороками и соблазнами, обнажающими себя в обстоятельствах повседневной жизни, но настоящая крепость убеждений возникает только после «закалки» жизнью.


Незримое откровение в нужное время являет себя нам – невидимое через видимое. И важно не только получить правильные начальные знания, но и не убить в себе самой способности видеть, слышать, чувствовать – ощущать мир, участвовать в жизни. Участие – первый, необходимый этап понимания, для стороннего наблюдателя – все скрыто.

Однако и понимание – по самому корню слова «имать» – возникает не при первой встрече с жизнью, но по « стоянии в правде», по приобретении собственного опыта, который здесь будет играть роль священного ковчега, где рождается личная истина. Она-то и будет «судить» первые, школьные представления о мире – мировоззрение.

Как здесь не хватает разделения двух «и»: ведь есть «мир» – согласие, гармония: «мир Мой даю вам»; а есть «мiр» – мироздание, тоже творение Божие, но вверженное в распад и нуждающееся в преображении. Ведя через MIP , Господь дает нам узреть и стяжать МИР. «Не любите мiра» — означает: ищите мира в мiре.

Даже ложное мировоззрение может не сыграть роковой роли в жизни человека, если не убита способность к мироощущению. Как Лазаря четверодневного, способна живая жизнь воскресить по Промыслу Божию живую душу, омыв ее сначала мертвыми, а затем и живыми водами. В скорбях, радостях, в решении задач, которые возникают в процессе жизни, раскрываются для человека глубинные связи бытия. И если жить не бездумно, то есть специально не приучать себя к слепоте и глухоте, то в последовательном мироощущении происходит корректировка начального мировоззрения. Безличные школьные представления переосмысляются, переплавляются в горниле приобретенного опыта – и становятся личной ПРАВДОЙ, питающей волю человека и открывающей ему путь к ИСТИНЕ.

5. БЕЗЫМЯННАЯ СВЯТОСТЬ

Рассмотрим проблему соотнесения общественных установок и реального личного опыта на материале нашего заповедного исторического прошлого – революции 1917 года. Но прежде зададим себе вопрос: в чем особенность материалистического мировоззрения?

Материализм в основе мира видит самодвижущуюся и самоорганизующуюся субстанцию – вещество. Вещество находится в постоянном движении и задает этим движением все процессы, текущие в мироздании. Видимое воспринимается в материалистической системе как исходное и достаточное, довлеющее себе. Кроме того, материя имеет способность к отражению, что делает ее познаваемой и в меру познания управляемой. Человек в материалистическом понимании есть работник на этом «заводе вселенной» – мир открыт для его чувственного восприятия, естественный человеческий опыт и мышление могут в полноте свидетельствовать о процессах, протекающих вокруг, об их причинах и предполагаемых следствиях.

Но если все процессы жизни открыты нашему опыту, то мы и оказываемся «творцами», то есть делателями мира. Поэтому-то, когда обнаруживается, что что-то мешает развитию, тормозит те или иные наблюдаемые процессы, у материалиста звучит призыв к действию, к устранению роковой причины, мешающей жизни. Поспешность и самонадеянность – вот два первых греха материализма.

Но не надо впадать и в крайности. Есть ли вещество? Конечно, есть! Движется ли? Безусловно! Можем ли познавать его, должны ли участвовать в движении? В той мере, в какой это необходимо. Необходимость же ощущается из чувства живого целого, а не только из зримого. Чувственный опыт, даже в том виде, в каком он представлен наукой, открывает нам только явь, «поверхность» мира, не касаясь его глубинных связей и причин.


Но не голословно ли это утверждение? На основании чего мы можем это сказать? На основании того, что кроме чувственного, рационального опыта науки, человечество накопило за свою историю и опыт духовный – опыт Откровения, который свидетельствует о духовных началах и движителях жизненных процессов. Жизнь человека и человечества уже не может рассматриваться только в одной какой-то плоскости – никакая сумма частностей не может сложиться в целостность. А представляя часть как целое, мы будем грешить против истины, и получим не только неполную, но и искаженную картину.

Не побоимся задать себе щекотливый вопрос – что привело к приятию революции? Не к самому факту переворота, а к тому, что этот переворот был принят, удержался и стал на 70 лет формой жизни огромной страны, породил новые традиции? Привести к этому приятию и поддержанию, думается, во многом помог мировоззренческий кризис культурных слоев России конца XIX — начала XX века. «Запущен» же он был у нас не только иноземными влияниями, как многим хотелось бы думать – подготовила ему почву, как это ни парадоксально... наша школа, ее схоластика.

Охваченное школьным воспитанием юношество получило стройные, спаянные воедино представления о мире, жизни, человеке и Боге, какие накопила внутри себя Церковь. Но представления эти по схоластическому духу, по «букве», как свидетельствуют и учителя, и ученики, мало были связаны с реальной жизнью человека. В русской православной школе личное мироощущение человека традиционно не удостаивалось внимания. Но ведь каждодневное переживание реальности, осмысление ее в свете своей сегодняшней веры и есть первый духовный труд, который помогает узреть Промысел Божий и обрести стойкость в личном делании. Этому труду и надо бы научить!

Лучшие педагоги уже понимали это, понимали, что готовностью к жизни следовало бы считать не усвоенную сумму точных богословских понятий, а волю человека к благому действию, которую он обретает в реальных обстоятельствах, сверяя свои чувства с опытом Церкви. Но то были отдельные голоса педагогов, а массовая дореволюционная школа стояла, как мы не раз говорили, на схоластических основаниях, формируя замкнутое мировоззрение у своих питомцев и полагая, что Промысел сам явит себя человеку и будет им понят и принят.

Когда же соблазн материализма выдвинул тезис, что мерилом истинности является наше внешнее чувственное ощущение и жить надо по нему, когда общественности были предъявлены социально-экономические рычаги истории как основные ее движители – разрыв с усвоенным школьным мировоззрением стал так велик, что рассмотреть в реальной действительности «следы Божий», «за видимым узреть невидимое» многим просто не удавалось.

Мироощущение как живое чувство Божественного призора, пронизанности всего мироздания Духом Божиим, уступило свое место мiроощущению, физическому ощущению физического мира. (Курьезно, но по реформе правописания именно в это время буква « i » была изъята из алфавита). Созерцание, искание воли Божией было заменено опорой на чувственный опыт, который не в вульгарных своих формах поднимался до психологического, эстетического и нравственно-этического уровней, но духовного уровня не знал в принципе.

Итак, мiроощущение как переживание внешнего мiра, как бытие в нем, породило и новое – абсолютистское – отношение к личному чувственному опыту, который свободно систематизировался изнутри самого себя, без соотнесения с духовными знаниями, которые, если и не отвергались, то были по сути «сархивированы» в памяти. Так, во втором десятилетии XX века во многих умах и сердцах возникли предпосылки для материалистического мiропонимания.


Нельзя упрощать историческую картину: материализм потому стал в России государственной идеологией, что «пророс» в сознании масс. Прижилась у нас эта упрощенная картина жизни, освобождавшая от «вслушивания» в Высшую волю, от вечного поиска ее, – прижилась и стала опорой, крепостью для нескольких поколений, питала их убеждения, совесть, волю... Материализм стал новой государственной верой советской России. Жесткая установка не оставляла возможности любопытствующим свободно проверить ее исходные аксиомы и соотнести их с жизнью. Новая идеология в буквальном смысле закрыла доступ к накопленному веками духовному опыту человечества и объявила непримиримую войну «бывшему» и «бывшим».

Казалось бы, процесс необратим – новые законы, новая страна, новые люди... (Сколько, оказывается, раз это уже было в нашей истории – новые люди!) И тогда новые люди начали строить новую, советскую Россию. Но вот что удивительно – на протяжении всех 70 лет им пришлось выкорчевывать ростки старой. «Вечные истины», казалось, воскресали сами собой – в атеистических семьях или семьях, из страха молчащих, в детях вдруг неожиданно появлялись ростки духовного мировоззрения. Откуда же они брались?

А вот откуда. Ставя в центр своей системы жизнедеятельность человека, советское государство, хоть и загоняло силой людей в прокрустово ложе своего материалистического мiр овоззрения, все-таки не убило возможность живого восприятия мiра – мiроощущения. А через мiр видимый нет-нет, да и просвечивал в иные моменты судьбы человеческой мир невидимый, таинственный, незнаемый, но чудно созвучный внутреннему чувству истины, присущему каждому человеку: Господь попечительствовал о своем винограднике.

Молох атеистического государства, а точнее сказать, государства материалистической веры, непримиримо воюя с верой Христовой, искореняя сами понятия о мiр е как творении Божием, выдвигая в иные острые периоды лозунг «истребить священство как класс» – не истребил-таки внутренней возможности восприятия истины у отдельного человека, не убил внутриличностной интуиции о мире как благодатном законе согласия и любви, ниспосланном свыше.

Конечно, это открывалось не всем, но тем, кто искал истины и был готов к встрече с ней; зашоренные же идеологи, обыватели-функционеры и другие им подобные удовлетворялись ходульными государственными правдами своей эпохи.

Но времена, как и положено им, меняются. К 60-м годам жесткая хватка романтиков революции ослабла, выдвигая поэтапно разные лозунги, вожди пришли, наконец, к девизу: «Все для блага человека», понимая под этим, естественно, человека плотского, который и считался венцом творения. Но, сохраняя человека плотского, гуманизм поднял страну на защиту человеческого в человеке. Теперь признавались и исследовались не только социальные формы бытования человека, но и внутренний, душевный мир личности стал считаться объективной, точнее, субъективной реальностью. А отсюда уже был один шаг до «открытия» духовной природы человека, то есть двойственности, тройственности его природы: духовно-душевно-телесной. Собственно, процесс этот уже шел внутри культуры. Личные откровения, свидетельства, неафишируемые книги наполняли людей догадками, интуитивными предчувствиями о высшем, а не только социальном своем назначении, как, впрочем, и о назначении всей нашей истории.

Так, взяв под защиту человека, атеизм невольно стал охранять и его дух, пусть непробужденным к активной духовной жизни, непросвещенным, но и не тронутым тлетворным развращением. Деятельностно-социальная государственная установка, при всех закулисных ее нарушениях, все-таки ориентировала человека на служение, а не на потребительство – и потому несла в себе здоровый дух, уважалась народом.

Вот так отсутствие знаний о Боге не стало роковым препятствием на пути к Нему – ведь служение малым, честный труд и есть служение Богу. Не о подобном ли явлении апостол Павел говорил афинянам: «...Проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано «Неведомому Богу». Именно наличие этого жертвенника и дало ему возможность воскликнуть: «Сего-то , Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (Деян. 17, 23).


Все это и дает нам основание считать, в противоположность мнениям многих современных идеологов, что духовная связь времен у нас не была разорвана. Формы жизни социальной, культурной, и бытовой в советской России радикально отличались от прежних, но духовно-нравственный облик русского человека не был радикально изменен. Сразу хочется оговориться, что мы не берем в расчет партократию, ту огромную армию партийно-комсомольско-профсоюзных «деятелей», которые кормились при власти, но говорим о народе как о культурной духовно-онтологической целостности, которая не была сломлена ни лагерями, ни войной, ни идеологической травлей творческой интеллигенции – но сохранила внутри себя высокие идеалы жертвенного служения и чести (Подобные положения мы встречали в статьях и докладах таких известных философов как Рената Гальцева, Георгий Гачев; разделяли эту точку зрения и о. Глеб Каледа, о. Борис Ничипоров и др.).

Эта безымянная святость проявлялась в многочисленных подвигах людей: и трудовых, и фронтовых, в личной скромности, товариществе, нравственности, в живых образцах искусства, время от времени выныривающих среди конъюнктурных поделок времени и отражающих живую внутреннюю сокровенную жизнь народа, его душу.

Огромную просвещающую, охранительную и собирательную роль играла в этом процессе «не-отрыва» от традиции наша интеллигенция. Относительно последней хочется сказать, что здесь мы вообще имеем дело с некоторым феноменом, который еще предстоит понять. Советская интеллигенция была уникальной культурно-духовной общностью людей разных профессий и возрастов, объединенных вопреки своему всегдашнему материальному неблагополучию единым стремлением к правде, волей к творческому поиску, горением совести.

Интеллигенция не была в оппозиции к власти (об оппозиции в то время нельзя было и заикнуться), но составила живую подземную речку, питающую многие родники – внутреннюю эмиграцию. Кто-то, составляя передовые эшелоны борцов, держал власть и натягивал идеологические вожжи на поворотах истории, а в обозе, среди тех, кто не претендовал даже на выходные роли, жила вера в правду, простоватую чернорабочую сестру незнаемой Истины. Она-то и учила вглядываться – и узревать, вслушиваться – и слышать, приближаться – и участвовать в Высшем, на что так горячо откликалось сердце.

Это и задавало образ нашей культуре, которая не довольствовалась одними эстетическими радостями, но всегда стремилась проникнуть в глубь явления. Собственно, эта приверженность глубине и высоте и отличала русск ую и ее преемницу – советскую культуру. «Война» против Пушкина, Есенина и пр., которая велась во времена Пролеткульта, как-то сама собой кончилась перемирием и даже больше того – признанием родства и глубоким почитанием классики. 70-80-е годы XX века стали поистине нашим воссоединением с русской культурой во всей ее полноте, так сказать, «вступлением в права наследства», не восстановлением, но развитием и продолжением традиций.

Но не забудем, что все 70 лет советской власти культура и, главное, искусство существовали как двухуровневое пространство: официальное, идеологическое, так сказать, «служилое», оплачиваемое искусство и подземная речка незаказанного, непроизвольно отражающего жизнь художества, востребованного самим временем, землей, эпохой и, главное, человеком, его сокровенным бытием. Правды ради надо признать, что и официальное искусство, и «обочинное», неофициальное имели своих учеников, продолжателей и творили в обществе свою педагогику. Отличить их друг от друга было нетрудно: одним принадлежала власть, другим – правда поиска, правда языка, обнаружение и обнажение всех проклятых и сокровенных вопросов жизни, в том числе и духовных.


Не через государственные каналы, а через это вольное художество, которое оказалось не так-то легко убить и купить, ибо рождалось оно из глубины проснувшегося и осознавшего свое достоинство народа, путем личной причастности – духовная связь времен, повторяем, сохранялась. Сохранялась и помогала сохраниться человеку: автору, исполнителю, мастеру, ученику, зрителю, слушателю... (О наши благодарные зрители и слушатели! Все о вас вспоминали не просто как о зале, аудитории – а как о вдохновляющих соавторах).

Не желая идеализировать прошлое, мы не можем в угоду новой идеологии его и очернять. Безымянная святость советского атеистического государства не разрушила главного в человеке – его стремления к высоте. Может быть, именно это и дало право многим, также прошедшим этот путь, говорить: «Мы пережили гонения, не знаю, сможем ли пережить гласность» (Мы можем здесь сослаться на священника отца Глеба Каледу, который неоднократно произносил эту фразу в личных беседах с автором).

Чем могла быть вызвана эта неподдельная тревога? Предвидением предательства власти, всеобщего отступления, утраты чувства истины, высоты?.. Ощущением приближающихся лукавых времен?.. Видимо, так.

6. ХИТРЫЕ ВРЕМЕНА: СОЕДИНЕНИЕ НЕСОЕДИНИМОГО

Особенность сегодняшнего церковного возрождения заключается в том, что свобода вероисповедания и церковной жизни пришла к нам вместе со стремительным разрушением страны. Факт сам по себе ошеломляющий и неестественный с точки зрения исторических закономерностей. Но он был преподнесен и понят как начало «покаяния», «возврата к истокам», «созидания духовных основ», «обретения истинного духовного самосознания народа»... которые и должны были привести в дальнейшем к возрождению страны. Так и покатилась наша жизнь, сразу в две стороны: одно стремительно летело под горку, другое, как яблочко по серебряному блюдечку, шло по кругу, открывая разные виды, образы — но в общем-то было непонятно, стоим мы, или идем...

Здесь уместно вспомнить последнюю эпоху ветхозаветного Израиля, вожди которого были столь захвачены мирским устроением исторического бытия народа, что встреча с Истиной оказалась возможной лишь для немногих чистых сердцем, для тех, кто, не учительствуя, а принадлежа жизни со всей ее тяготой, оказался открыт слову Правды, как земля приготовленная открыта зерну.

Правящие же, просвещенные слои не столько жаждали истины, сшедшей с небес, сколько хотели приспособить ее к нуждам времени. Готовы были принять что-то уже знаемое, соответствующее их устойчивым представлениям, целям и планам.


Наше религиозное возрождение начиналось с похожей ситуации. Когда идеологические путы атеизма были отброшены и сошла застойная вода искусственной запруды, показалось чистое русло незамутненной реки Живой. Все повернули головы к Церкви, ища ответов на поставленные жизнью вопросы. Советско- коммунистическое мировоззрение как сумма доопытных представлений и понятий готово было замениться и частично заменилось христианским мировоззрением. То есть многими людьми были с радостью приняты новые, наконец-то истинные, как они считали, понятия о мире, жизни, человеке и Боге. Этот краткий период в действительности был временем восторгов и надежд – подлинным пробуждением духовности, обращением сознания. Но уже следующий шаг требовал титанических трудов – теперь надо было учиться по этим понятиям жить.

А как? Что могло разрушить навык спекулятивного мышления управленцев, привычку служащих хорошо выглядеть в глазах начальства, всегда оправдывать себя и винить другого? Покаяние как изменение ума, сознания, как реальный «вход» в новое бытие – это подвиг, и на него поднялись, как и положено, немногие. Открытие храмов, свобода Церкви – это только начало пути ко Христу. Но не забудем, что путь – это именно путь, то есть время трудов, то есть проверка жизнью. Проверка на верность идеалов, и, главное – нас самих: действительно ли творится в нас новая жизнь по Духу Божиему . И вот тут-то оказалось, что христианские понятия для многих остались лишь декларируемыми личными мнениями, а не идеалами и убеждениями, пронизывающими всю жизнь человека и пересоздающими его. Человек остался старым и... хотел им оставаться – хотел жить здесь и теперь, жить во что бы то ни стало.

На государственном уровне христианские идеалы, если говорить честно, были официально провозглашены, декларированы как непреходящие ценности человечества и этим признанием... «обезврежены». Да, да! – кто ж будет спорить: не прелюбодействуй, не убий, чти, соблюдай!.. Декларация оказалась отделенной от действительности всеобщим киванием, согласием с ней, но очевидной невозможностью принять эту небесную высоту в жизни.

Христианство в обществе начали отождествлять не с жизнью по вере, а с системой личных взглядов, с точкой зрения, с мнением, причем, не основополагающим, не претендующим ответить на «проклятые» вопросы человечества, а частным, уважаемым, но идеалистическим. В ряду других мнений ему было отведено свое автономное место, и богословие стало просто занятием, порой заменяющим собой духовную жизнь. Как тут не вспомнить слова пустынника Макария Великого, что христианин отличается от других «не видом и мнением, а небесной приверженностью ко Господу» (См.: Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. Изд. Свято-Троицкой Сергиевой лавры, 1904. С. 43).

У нас же во второй половине 90-х мнения, кажется, заменили собой саму жизнь. К тому же, как и в Константи-новскую эпоху, в храм пришли не только те, кто уже принадлежал Церкви по духу, но и те, кто искал новой правды как ступеньки в жизни и возможности новых должностей. Армия старых говорунов-идеологов осталась без работы, желающим же учительствовать и предводительствовать надо было срочно учить новые слова, так не замедлили появиться отряды новых «комсомольцев-богомольцев».

Христианство как личный труд, как направленность внутренней, духовной жизни перестало быть запретным. Но не все готовы были принять этот труд личной свободной жертвы, многим хотелось сопрячь его с благополучным поприщем. Уместно здесь привести двустишие одного юноши-студента, очень точно характеризующее внутреннюю установку сегодняшнего массового сознания:

Мне убийственно хочется петь,
И недурственно хочется жить!

Какое честное признание! А ведь здесь выражена не естественная, а сформированная потребность. Когда хочется петь, то все остальное как-то блекнет, не манит. Когда хочется жить, тоже понятно – инстинкт берет свое. А вот «недурственно жить» – это уже социальная педагогика. И смотрите-ка, не погасло «хочу петь», но сопряглось с «хочу недурственно жить».


Что ж, понятно, какие песни будут петься – такие, за которые будут платить! Свободы и правды можно не ждать, разве только талант к пен ию у и ных авторов вдруг начнет необузданно расти и станет диктовать свою волю. Такое бывает, но редко – ведь человек тогда должен будет выбрать свободу петь и умереть изгоем: О. Мандельштам, а не А. Н. Толстой, А. Солодовников, а не... имя им легион. Много тех, кто научились петь то, что надо, и говорить, что приличествует времени, месту, обстоятельствам и, главное, что угодно власть предержащим, которые намерений своих и лица не открывают, и поддерживают одновременно и сурово-учительное, и интересненькое, солененькое... А настоящее, оно всегда незаказанное, неугодное и вообще для большинства трудное, непонятное, неприятное, неподъемное... Правда – не слова о правде.

А к концу тысячелетия именно слова о правде, Боге, чести, совести – вообще, все правильные слова оказались с одной стороны реки жизни, а реальное бытие россиянина – с другой. Двойственность стала нормой: что начинали хвалить, с тем, жди – сейчас начнут бороться! Приспособиться к этой оборотневой тактике нашему доверчивому сознанию было трудно.

На просторах российской истории нам не раз приходилось путать духовное и общественное: идея симфонии, союза Церкви и государства, не давала покоя многим умам. Но зададим прямой вопрос: возможна ли симфония с нашим сегодняшним, еще не знающим себя и все время меняющим свой облик государством? Приняло ли оно идеалы святости и готово ли держать их?

И тут придется сознаться, что к концу тысячелетия при массовом восстановлении храмов по всей стране и публичной, казалось бы, поддержке Православия общественные идеалы у нас оказались не просто далеки от идеалов святости, а противоположны им. И – самое удивительное! – сегодня можно говорить о смешении, сопряжении, срастании противостоящих друг другу идеалов. «Все на потребу человека!» – можно было бы написать на знаменах нашего времени и продолжить: «Власть, сила, ловкость, деньги, удовольствие и... благочиние». Сопряжение несоединимого — вот та новая норма, которая выросла, как диковинный кристалл, в перенасыщенном растворе современности. Свобода, все говорили, была, а правды не было: все со всем смешивалось, и «отлепить» один образ от другого, одни слова от других, безобразное от прекрасного, ложь от правды – становилось все труднее.

Это нарушало всю иерархическую структуру внутреннего мира человека, уравнивало в правах высокое и низкое, компрометировало само понятие «высшего» как «единственного», «абсолютного».

Открытое общество, которое у нас возникло, оказалось токсичным во всех своих внутренних сферах, нечем стало дышать. Даже те, кто был убежден, что путь наш лежит через эту гать, засомневались. Интересно здесь привести одно стихотворение Булата Окуджавы из его последней или предпоследней прижизненной книги. Да, да, его, певца свободной городской романтики и эмоционального ненасилия, который отвергал любые формы тотальности и в жизни, и в искусстве. Приняв крещение, незадолго до смерти он написал вот что:


Ребята, нас вновь обманули,
Опять не туда завели.
Мы только всей грудью вздохнули,
Да выдохнуть вновь не смогли.

Мы только всей грудью вздохнули
И по сердцу выбрали путь,
И спины едва разогнули,
Да надо их снова согнуть.

Ребята, нас предали снова,
И дело как будто к зиме,
И правды короткое слово
Летает, как голубь во тьме.

(Окуджава Булат. Зал ожидания. Н. Новгород: Деком, 1996. С. 22.)

Собственно, почему вспомнились эти куплеты, а не другие какие-нибудь строчки? Есть и другие. Многие видели, что живая жизнь с середины 90-х стала уходить с экранов, с глянцевой поверхности журналов, отступать, прятаться от сторожевой гласности и... уводить с собой тех, кто никак не смог принять вавилонского разгула эпохи. Но куда было уходить – никто не знал!

Стала было формироваться привычная для нас ниша внутренней эмиграции, но в условиях «новой демократии» это не очень-то получалось, все общественное пространство стало насквозь проницаемо... И все-таки работа по собиранию здоровых сил общества началась. Не сама ли Русская земля породила это «движение сопротивления»?! Люди стали искать друг друга; объединяла теперь уже не столько критика власти и политики, сколько реальная боль жизни и... страх за детей. Куда им? Как?..

Вот уж кто невольно оказался на передовой – так это наши дети! Все без исключения они попали в группу риска. Прожив с нами эти несколько «десятилетий» 90-х, они невольно стали плоть от плоти времени, и стало понятно, что надо не столько учить их, сколько спасать. Но прежде попросту – узнать! Попытаться узнать, то есть понять их «новую природу».

7. НОВОЕ ДЕТСТВО

Детство – это удивительная страна. Ее впечатления остаются с нами на всю жизнь. Их трудно вытравить. Они запечатлеваются в нашем сознании, наполняют душу живыми образами: не до конца понятыми, не вполне осознанными, но ощутимыми и живыми. Задумывались ли мы о том, что образы, которые ежедневно окружают наших детей, становятся частью их внутренней жизни. Ребенок прочно срастается с миром своего детства, именно в этот период формируется весь механизм его тонких психических реакций, в которых будет проявлять и строить себя личность. Наследственные склонности являют себя в детстве открыто и, встречаясь с семейным укладом и вообще всем пространством общественной жизни, получают силу и направление своего развития. Все влияет на все, срастается воедино и образует нового человека, может быть, и похожего внешне на кого-то, но внутренне – единственного и неповторимого.

Какие же образы обступили наших детей в последние годы ушедшего тысячелетия? Дети постоянно видели нарастающую страсть наживы, культивируемую как добродетель, призывы к откровенному блуду, которые лились и льются с экранов и страниц печатных изданий. Они являлись свидетелями безответственной, а часто и преступной лжи и публичного ерничанья одновременно.


Из внутренних характеристик общественного пространства особо надо отметить возросшую агрессивность среды, повышенную настороженность, недоверие и жесткость в отношениях людей друг к другу. Общество наше как будто совсем утратило то, что называется «народное единство», и стало похоже скорее на ярмарочную площадь, где толкутся разные группы по социальному, национальному, профессиональному признаку или по интересам, возрасту и пр. Партнерские отношения возобладали над отношениями родственными и дружескими. Вот образы, сопровождающие детство наших детей; это поистине – новое детство!

Но ведь ребенок открыт и восприимчив, все внутренние психические и интеллектуальные структуры его еще находятся в состоянии последовательного развития и становления. Он представляет собой комплекс необыкновенных возможностей. Эти возможности, и физические, и психические, и интеллектуальные должны еще «включиться», должны начать функционировать. Образы, обступившие детей, не просто запечатлеваются в их умах и сердцах, расставляя свои акценты, – они влияют на сам процесс видения и чувствования, задают скорость ответных реакций, возгревают или, наоборот, гасят эмоциональное напряжение.

Взрослые, мышление и чувства которых уже сформированы, в психологически агрессивной среде, ощущая давление, будут инстинктивно защищаться. Дети же не критичны, они непроизвольно начинают учиться у среды, учиться видеть, что показывают, а не то, что есть, учиться думать в тех категориях и рамках, которые заданы, и, наконец, учиться чувствовать то, что предлагается.

Общество активно формирует удобного для себя нового человека. При этом, надо сказать, нарушается самое главное, за что так все ратуют – суверенность личности. Поэтому-то сегодняшнее детство требует особой защиты. Внутреннее всегда должно защищать от вторжения внешнего, а несформированное внутреннее – тем более.

Если ребенка «загрузить», так сказать, пораньше жизнью, он станет к ней приспосабливаться, жертвуя своим внутренним, еще не достаточно явленным достоянием. Сила жизненных обстоятельств велика, тягаться с ними нелегко. Скорее всего, ребенок просто сдаст себя в плен жизни внешней и начнет, как и взрослые, учиться не жить , а выживать.

Вот, собственно, что произошло со многими нашими детьми: воля к живому творчеству падает, конформизм растет. Растет волчья агрессивность и какая-то постоянная готовность к отступлению перед внешней силой: при малейшем давлении – сдаюсь! Одновременно с этим наступает, как лавина, удручающая массовая пассивность детей. Пассивность при постоянном внешнем возбуждении.

Активность и возбуждение не надо путать – они суть разной природы. Первое свидетельствует о здоровых силах ума, души и тела, которые ищут себе применения. Второе говорит о невозможности найти гармоническую форму существования: нигде не хорошо, ничто не интересует, не удается забыть себя ни в каком деле – и череда демонстраций сменяется приступами скуки, апатии и... вновь агрессии.


Что же происходит с нашими детьми? Силу детского оптимизма победить трудно. Ребенок как бы заряжен жизнью: он сам тянется в будущее, им движет огромная энергия рода и всего поколения – просто так она исчезнуть не может. Но в одни времена эта сила жизни широко являет себя в общественном пространстве и, как на воздушной подушке, несет своих чад вперед, в другие же – оказывается никуда не направленной, стихийной и вырывается наружу сполохами ложного геройства («экстремальничанья»), игрой в «крутых», и вместе с тем, неожиданной беспомощностью, изнеженностью юношей, не способных справиться с самыми обычными жизненными трудностями.

Дефицит внимания – о нем говорят сейчас все, и педагоги, и врачи. Многие дети сегодня как будто совсем утратили способность собирать и направлять свое внимание: им невозможно увлечься чем-то до конца, забыть себя и уйти в какое-нибудь дело с головой. Мозаичность жизни, как мы уже говорили, усваивается детьми с пеленок, она рождает «клиповое» сознание и задает соответствующий ему образ поведения и мышления: не стремиться вглубь, а скользить по поверхности. Это не может по-настоящему удовлетворить ум, а навык интеллектуального труда не выработан – ребенок мучается отсутствием внутренней дисциплины, страдает от хаоса, звучащего в нем; но нацелен он, что самое печальное, не на участие в жизни, а на безличное отражение ее.

Это очень серьезное изменение, происшедшее в нашей общественно-психологической жизни. Наша культура вся выросла из личных отношений к человеку, стране, земле, к святыням. Любовь-ненависть, благая, жертвенная сила или роковая привязанность – все у нас было проникнуто личным чувством, личным взглядом на жизнь. Отраженность, зеркальность – это новый тип комфортных безличных связей и отношений, которые удовлетворяют новому типу договорного общества, где человек представлен прежде всего комплексом потребностей, а не живой целостной личностью, которая стремится жить, любить, проявлять себя во встрече с другой личностью.

Особенно губительно это сказывается на детях от природы тонких, талантливых, чувствительных. Они ощущают себя не способными ни к чему, так как не могут преуспеть в этом всеобщем изящном... скольжении по поверхностности. Они так и живут вечно усталыми, закрытыми; нет силы, кажется, которая помогла бы им раскрыться, обнаружить настоящие способности своей души, окрепнуть телом и волей. Те же, чья внутренняя организация более проста, с поразительной скоростью усваивают новые стереотипы поведения, которые предлагает время, ища всюду внешних эффектов и перескакивая с одного действия на другое, руководствуясь исключительно своим сиюминутным желанием.

В творческом отношении с детьми тоже происходят изменения. В массе ребята сегодня легко усваивают технические приемы действия и поражают скудостью фантазии, удручающей обыденностью своих стремлений. Развить усвоенное, трансформировать, перенести в другие условия, использовать для чего-то нового – им самим бывает затруднительно. Раньше задание: рисуй, что хочешь – вызывало бурю восторга; дети тут же начинали рассказывать в картинках о своей жизни, о личных впечатлениях, о том, кто что любит делать. Сегодня это задание не вдохновляет детей; и если учитель не будет их активизировать и направлять к поиску впечатлений, то он скорее всего узнает лишь то, какие фильмы смотрят дома.

Ребенок и телевизор – это отдельная тема. В контексте нашего разговора скажем только, что телевизор считается сегодня почти членом семьи, дети к нему привыкают как к авторитетному голосу взрослых. Перекрыть его не нелегко, а невозможно: у телевидения большая сила воздействия на человека. Нельзя не вспомнить здесь удивительную книгу Владимира Саппака «Телевидение и мы» (Саппак В. Телевидение и мы. М.: АПН, 1960.), где он свидетельствует о больших возможностях телевидения как нового средства общения, единения и вообще жизни. Но, надо признаться, что в руках нечистой власти телевидение становится мощным рычагом управления человеческим сознанием и даже оружием разрушения личности.


Сегодня телевизор не просто несет с собой море соблазнов, в которых ребенок тонет, – он не обсуждается, а... съедается. Съедается и... съедает, выжигает кислотой пошлости, грубости, хамства, цинизма, лжи, наконец, всё окружающее нас, что нуждается в разъяснении, сочувствии, понимании. Подумайте только! все образы, мелькающие на экране, вплетаются в детское сознание, отражаясь в нем и формируя его. Порой первое знакомство с тем или иным предметом или явлением происходит в телепередаче, и сразу же нам дается его оценка, формируется отношение – телевизор поистине выступает сегодня как «проводник» на многих путях жизни.

Мы не можем проконтролировать, что с экрана «проглотил» наш ребенок, что «съело» его самого, что вступило в реакцию с родовыми склонностями, с недопонятыми уличными репликами, неоткомментированными образами реальной жизни. Только дальнейшее поведение ребенка расскажет нам о том, с чем он встретился. Нелегко здесь будет отделить проявления его индивидуальности и роста от отраженных наслоений «тележизни», которые им самим не осознаются, и потому не отторгаются.

Взрослым, приютившим в своем доме этого «ласкового и нежного зверя», придется периодически проводить ассе-низаторские , реабилитационные, а то и реанимационные работы по воскрешению живых реакций своего дитяти. Ведь нельзя же допустить, чтобы он весь состоял из незаметно усвоенных чужих глупостей и привычек. Придется все время быть начеку: вот ребенок начал как-то по-особому хрюкать, давайте-ка невзначай спросим: кто так делает? Вы ждали ответа – «свинья!», а он вдруг – «дядя в телешоу». Придется посмеяться над «дядей», усомниться в его воспитанности, такте, а то и... уме. Высмеянное не так липнет. Но за всем углядеть, поверьте, не удастся. Привычка к телевизору сильна, без него многим как-то... «и скучно, и грустно».

И частенько красный угол, освященный высоко висящей в нем иконой, окном в Царствие Небесное, в нижнем своем ярусе имеет «дьявольское» окно в преисподнюю. Соединение несоединимого происходит сегодня везде: на улицах, в домах, и, конечно, в душах детей.

Изменилось само пространство-время, называемое «детство». Нравственное чувство ребенка требует не относительных, не игровых, а абсолютных истин. Отроческий максимализм предъявлял к взрослым всегда высокие требования и держал само общество в некотором благом напряжении. Детям не давали плохих образцов, стремились высветить высоты жизни, и сами к ним тянулись, хотели «соответствовать» и уж точно не стирали границу между «хорошо» и «плохо». Поэтому в начальной школе принято было читать не само произведение, а хрестоматию, отрывки, специально подобранные по темам и возрасту. Они не столько знакомили с литературой, сколько растили ребенка, питали его чувство высоты, чистоты, готовили к труду жизни.

Если же в период отрочества и ранней юности у детей не будет положительных образцов, место высокой нормы займет «норма низкая», которой будут переадресованы уважение, авторитет и даже... любовь. Сегодня такими новыми «дирижерами» стали сила и богатство. Можно представить, как травмируется душа ребенка, как попираются сокрытые идеалы, угасает чувство истины – не растут крылья за спиной, как им положено. Одни дети – лучшие – начинают комплексовать, что-то внутри удерживает их от следования общей «молодежной моде», но обочинное существование «лоха» лишает их чувства собственного достоинства и связанной с ним радостной ответственности за жизнь. Другие просто «идут вразнос», пускаются во все тяжкие и, забывая свое человеческое лицо, перестают слышать реальную жизнь, противоестественное начинают ощущать как необходимое. Так, несколько лет назад в анкете на вопрос «Основные педагогические проблемы времени» один учитель ответил – «одичание».


Педагоги свидетельствуют, что «новые молодые» не просто трудны в общении: многие из них оказались в тупике безысходности и, не имея никакой внутренней опоры, растворились в среде, приняв ее правила игры, отказавшись от каких бы то ни было духовных и личностных притязаний. Другие же, усвоив уроки времени, попали в ловушку «свободы и вседозволенности» и не догадываются об этом.

На пороге юности наши дети сегодня испытывают такую неуверенность в будущем, которая годам к пятнадцати у половины готова перейти в открытый вопль: «Где мое место под солнцем?» В то время , как другая половина готовится к хищническому прыжку, а какая-то часть попросту «зависает» в инфантильной рассеянности, не желая не только двигаться, но, кажется, и дышать.

Вот какова наша начальная педагогическая ситуация, которую нам предстоит решать! Вот какой ребенок сегодня является предметом воспитания!

Какая же школа нужна нашему времени и нашему ребенку? Какая педагогика может справиться со всем этим: с нарастающим унынием, отчаянием, хищничеством, спровоцированным разгулом инстинктов, катастрофическим падением уровня знаний, культуры, с лживостью самого общественного информационного пространства, которое становится все менее и менее пригодно для жизни детей?

Когда некуда расти вширь, начинается – возможен – рост вглубь!

Сегодняшние жизненные обстоятельства, столь удручающе действующие на многих, сами рождают образ сегодняшней педагогики: она должна стать БЛАГОВЕСТИЕМ. Не призывом к отходу от зла и не хаотическим поиском неизвестного доселе добра; сегодняшняя школа нужна ребенку прежде всего как провозвестница Истины, Которая явила себя миру и продолжает пребывать с нами в мире: «Я с вами, и никто же на вы».

8. ПЕДАГОГИКА БЛАГОВЕСТИЯ

Вера в будущее, в жизнь – главная доминанта созидания внутреннего душевного пространства ребенка. Педагогика Благовестия не должна пониматься как новое красивое и утешительное слово для детей и родителей – она прежде всего СЛОВО ПРАВДЫ о мире, жизни, человеке и Боге.

Ребенку, отроку, юноше надо узнать, что никакая реальность не содержит всей полноты жизни. Нет ее и в нашей катастрофической реальности. Ибо мир видимый есть только часть жизни, и никакой зримый образ не может вместить полноты и богатства мира вышнего, невидимого. Педагогика Благовестия – это Откровение о Царстве Небесном, нашем истинном Отечестве, гражданами которого мы являемся по духу. Нашему сердцу нужны, необходимы слова из Откровен ия Иоа нна Богослова – «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и С ам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое... жаждущему дам даром от источника воды живой...» (Откр. 21, 1-6).

Но как произнести это, глядя в глаза нищему ребенку?! потерявшему работу отцу семейства?! или утратившей опору и поддержку жене?!

Услышаны могут быть лишь слова того, чье сердце сопереживает скорбям других людей. Сегодняшняя педагогика, если она действительно хочет помочь детям, должна не учить, а участвовать! Имея веру и радость от веры, она свидетельствует о Жизни Вечной – не может молчать! Не поучает, не назидает – но открывает: «Не бойся, малое стадо, Отец благоволил дать вам Царство!» Душа ребенка откликается на эту благую весть, узнает себя в ней – и воскресает для радости, обретает силы для творчества, для труда.


Вторая правда педагогики Благовестия – правда о человеке. Ребенок должен знать, что любой человек рожден существом духовным, что все мы призваны стать «сынами неба» (См. нашу статью: Христианская наука о человеке // Сурова Л. В. Методика православной педагогики. Клин: Христианская жизнь, 2002).

Он должен знать, что человек своим психофизическим бытием не исчерпывается; да, наша биологическая и эмоциональная жизнь обусловлены природой, обстоятельствами, но есть в каждом из нас тот священный центр, в котором мы ничем не обусловлены, то есть свободны, он-то и является главным в нас, и способен наполнить нашу жизнь светом немеркнущей радости.

Уместно здесь будет привести цитату из работы известного московского психиатра Д. Е. Мелехова, где он выделяет четыре антропологических уровня человека. (Первый уровень – течение материальной жизни. Второй – сфера умственной жизни, со своими законами и свойствами, соединяющими людей единством идей. Третья – сфера высших человеческих симпатий и сострадания (то, что современная психология объединяет в понятие «высшие социальные чувства»). Четвертый – область свободной веры). «В борьбе этих течений совершается драма внутренней жизни человека. У каждой из этих сфер свои законы, своя природа, направления и законы борьбы. Во власти человека непосредственно – только область духовной свободы. Она не утрачивается никогда. Все другое течет и развивается по своим природным законам, ничего общего не имеющим со свободой человека» (Мелехов Д. Е. Дух да властвует над душой и телом // Московский церковный вестник. 1992. № 18-19. С. 10.).

Вот где исток истинного оптимизма! Мы не рабы! Ни своей психо-физической индивидуальности, ни наследственности, ни общества! Жизнь наша протекает в этих берегах, но не определяется ими.

Итак, педагогика Благовестия – это откровение о Новом человеке. Человеке-личности, который больше мира, потому что имеет в себе духа. Силой этого духа человек и способен преображать жизнь.

Часто личностью называют комплекс внутренних переживаний, характерных волеизъявлений и состояний человека. Это определение неполно. Личностное начало – это не манеры, не привычки и желания, личность – это священный образ внутри каждого человека. Он есть у всех.

Но все имеют и свои недостатки, которые затеняют этот образ даже от самого человека. То есть мы здесь, на земле, еще только движемся к своей личности, мы должны осуществить себя как высшего, духовного человека.

Этот человек будущего и составляет центр нашей сегодняшней духовной индивидуальности. Поэтому личностное начало реализует себя не в удовлетворении своих утилитарных потребностей (если говорить корректно, таковых у него просто нет), личность реализует себя в единении с Высшим животворным началом жизни – с Богом.

Наконец, третья правда педагогики Благовестия – правда о жизни как человеческом пути, поприще. Надо сознаться, что именно вера в жизнь пошатнулась в наших детях, не в жизнь как «форму существования белковых тел», а в жизнь как в творческую деятельность, как дружеское товарищество, как радостный труд и взаимное служение друг другу.

Правда о жизни – это не выставление напоказ ее низменных сторон, но раскрывание возможных путей. «Два есть пути, – говорится в одной из древнейших христианских книг, «Дидахэ», – один – жизни, другой – смерти, и велико различие между этими двумя путями» (Писания мужей апостольских. Рига: Латвийское библейское общество, 1994. С. 17).

Два пути – это наша свобода выбора, которая в сегодняшнем обществе сведена почти на нет. Как?! – слышим возмущенный голос, – выбор как раз увеличился! Выбор между чем и чем? Выбираем из двадцати сортов одинаково неполезного йогурта? Из десяти разных форм ватного хлеба одинакового замеса и пр. и пр.


Общество потребления и живет тем, что якобы удовлетворяет человека, предоставляя ему свободный выбор. Но свободный ли, при таком-то оглушительном шквале рекламы и блокировании какой-то бы ни было критической оценки и неподдельной сертификации товаров? И главное – выбор предлагается между тем, что вообще не является существенным для человека, а лишь щекочет его вкусовые ощущения и тем занимает и развлекает. Это некая игра естества, при том, что душа остается не только неудовлетворенной, но... все больше тоскует. «Проблема выбора, – пришли к выводу западные психологи, – рождает сексуальные преступления!» Ну не безумный ли, безумный, безумный мир!?

Педагогика Благовестия предлагает человеку искать уже в этой жизни того, что является «единым на потребу», учиться бороться за «свое небесное», не предавать его в угоду чреву. Но эта борьба не за иерархию потребностей, которую предлагают вслед за Маслоу (См.: Маслоу А. Г. 1) Базовые потребности // Личность и мотивация. СПб., 1999. С. 77-105. 2) Слияние действительного и ценностного // Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1999. Гл. 8. С. 117-138.) многие наши психологи, считая ее показателем духовности личности. Нет, «небесное» в нас не может быть выведено из земного, оно не является производным ни от нашей культуры, ни от нашей нравственности. Никакое истончение потребностей не откроет дорогу духовному, которое есть чистый дар Бога человеку. Духовное требует обращения к нему, сопряжения духа нашего с Духом Божиим. «Сей самый Дух, – говорит апостол Павел в Послании к Римлянам, – свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божий» (Рим. 8, 16). Вот путь жизни – каждодневный, ежечасный выбор между жизнью по плоти и жизнью по духу. «Работайте Господеви!» Именно в этой открывающейся нам день ото дня Работе и состоит смысл нашей жизни, которого так ищет наш ум. Не зарабатываем себе «проезд» в Царство Небесное, но вызвались быть добровольцами на фронте жизни. «И услышал я голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдет для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня» (Исайя 6, 8).

Итак, жизнь земная для христианина – брань Господня, и если научим детей любить эту святую битву, радость их будет полной. Не к победе, а к бою надо готовить. «Есть упоение в бою!»

И еще одна, может быть, самая важная и непростая правда педагогики Благовестия – правда о Боге – Творце, Попечителе, Друге человека. Этой правде нельзя научить, она есть тот личный духовный опыт, который возникает у человека, когда он ищет Бога и учится доверять ему. Этот духовный опыт и составляет ту настоящую жизнь, которая делает ценным само бытие человека. Цель педагогики Благовестия – духовная жизнь ребенка. Не новый нравственный кодекс, не некая духовная норма, которой надо следовать, но жизнь с памятью о Боге.

Какой же должна быть тогда школа, и каким – учитель, чтобы забил этот источник, потекла живая река в сердце ребенка?!

Сейчас уже ясно, чего надо бояться, с чем нам не по пути.

Прежде всего – с торгом, в котором утопает мир. Благовестие для педагога – нелегкая ноша, ведь «мiр учит одному, а Бог другому». Нельзя учиться сразу у двух этих учителей. Педагогика Благовестия требует все время «хождения по водам». Оступишься в жизнь здешнюю – и потонул, засосала топкая трясина мiра.

Мережковский в своей острой и злободневной для нас работе «Грядущий хам» пишет, что «религия современной Европы – не христианство, а мещанство... вместо Библии счетная книга, вместо алтаря – прилавок» (Мережковский Д. С. Больная Россия. Л.: Изд. ЛГУ, 1991. С. 30). Что же здесь названо мещанством, обывательством? Такая жизненная позиция, где удовлетворение своих утилитарных жизненных потребностей поставлено во главу угла, где человек перевел веру в разряд бытовых обычаев.

Обыватель не может стать христианином, ибо он стремится к благополучию и готов ради него отказаться не только от братства и любви к ближнему, но и от высшего в самом себе, от своей личности. Но кроме благополучия житейского, есть еще более страшная форма смерти – комфорт душевный, стремление к благополучию духовному. Оно приучает душу к новым покаянным заботам, которые приобретают какой-то валеологический, а проще, эгоистический характер. Хочется привести здесь замечательные слова С. Аверинцева из предисловия к работе М. Бахтина «К философии поступка»:


«Человек, выбравший быть специально и прежде всего иного человеком этическим, это не особенно хороший человек, не особенно добрый и привлекательный человек, на каждом шагу отвлекаемый эгоцентрическим самодовольством или столь же эгоцентрическим самоукорением от подлинно нравственного забвения о себе. Этика, редуцированная к самой себе, оставленная на самое себя, есть опустошенная этика, ибо этическое начало не исток ценностей, а модус отношения к действительности» (См.: Философия и социология науки и техники. М., 1986. С. 158).

Отношение к действительности не может быть задано ни нормой, ни примером. Педагогика Благовестия не может опуститься до упрощения, ее задача – уберечь человека от навыка механического, потребительского существования и призвать его к активной, ответственной, осмысленной жизни из глубины своих возможностей и дарований – призвать к свободе. «Господь именно и призывает нас, – пишет епископ Михаил (Грибановский) в своей книге «Над Евангелием», – к этому подвигу свободы... Сохранить свое сознание от ненормального, болезненного рассеяния и расщепления, беречь и развивать его силу, цельность и жизненную упругость, вопреки всем вредным расслабляющим влияниям, возвышать и прояснять его настолько, чтобы оно было способно «услышать», почувствовать цельную живую истину, самого Бога, – вот первая ступень силы нашего свободного духа на пути восхождения его в свою царственную область, где он может прийти к Христу» (Епископ Михаил (Грибановский). Над Евангелием. СПб.: Сатис, 1994. С. 146).

Педагогика не должна бояться высоты поставленной здесь задачи. Она по силам человеку, но только надо помнить, что духовный путь – это путь внутренней жизни, и знание Бога – тоже внутреннее переживание, протекающее в глубине нашего духа и совести. «Не какого-нибудь неизвестного и чуждого для нас Бога мы должны стараться «услышать» нашим свободным сосредоточенным сознанием, – продолжает епископ Михаил, – а того самого Отца, творческая печать которого уже лежит в глубине нашего духа» (Там же. С. 147).

Так педагогика Благовестия через собирание внутренних сил и созерцание Бога становится пробуждением человека к личностной творческой, осмысленной жизни. Благая весть – это не только весть о Воскресении Христовом, это реальное воскресение нашей души – воскресение к жизни, к подвигу, к жертве.

В Евангелии мы видим самый высокий, Божественный пример Жертвы. Мы и постичь по-настоящему тайну этой Единственной Жертвы не можем, но она – центр всего, от нее свет и вдохновение нашему сердцу. Признание жертвы есть признание высоты личного выбора, совершенного не для достижения какой бы то ни было цели, а движимого внутренним духом. Православная педагогика должна отважиться на эту предельную правду. Отважиться, хотя в сегодняшнем общественном сознании именно это главное понятие христианства – понятие ЖЕРТВЫ недекларированно, но категорически отвергнуто. А «комфорт», – по словам князя Евгения Трубецкого, – родит предателей (Кн. Трубецкой Е. Н. Три очерка о русской иконе. М.: ИнфоАрт, 1991. С. 71.).

Трудно оказалось нам противостоять потребительству, трудно после идеологических лозунгов вернуться к глубинным ценностям, которые вдохновляли наших предшественников. Мы оказались неготовыми принять Христа Распятого. Возникло желание «усидеть на двух стульях», распространить «диетическую», культурную форму христианства... «чтобы сама золотая рыбка была у нас на посылках!»

Но человек больше мира, в котором он живет! И ребенок больше общества, и больше педагогических систем, и даже больше великих педагогов, которые как один свидетельствовали, что дети их всему-то как раз и научили. Ах, если бы мы могли не учить, а слушать детей, слушать их души, внимать тому, что под артобстрелом массовой культурой звучит в глубинах детских сердец!

Вот безыскусное стихотворение одного 13-летнего мальчика из Севастополя, которое не может не удивить своей верой в человека, в жертву как высшее проявление жизни на земле.


Человек

Человек – это радость,
Человек – это слезы.
Как пес умирает,
Цветет как мимоза.

Он – Зевс, он – Венера,
Он – нечто, он что-то,
Ничто не желает,
И хочет чего-то.

Он светел, как белый,
Он тёмен, как черный,
Со всем не согласен,
И самый бесспорный.

Он хочет, он может,
Он — солнце, он — темень,
Он злой, беспощадный,
Как кожаный ремень.

Он все превратит
В кучу грязи и пыли,
Он сделает так,
Чтобы лавы остыли.

Он все образует,
И все уничтожит,
Но днем одним мерзким
Туманным, быть может,

Он вспомнит о том,
Что есть Солнце и море,
И чтоб уничтожить вот это все горе,
Он тихо умрет для того, чтоб всё жило.

Кто, когда рассказал этому ребенку о великой силе жертвы? Почему она не пугает его, а светит и вдохновляет? Жажда высоты – вечное стремление отрочества. Оно обязывает нас выйти навстречу этой одинокой бесстрашной душе ребенка, поддержать его порыв.

Отыскивая «золотые крупинки» жертвенности во всем историческом пространстве жизни, мы должны показать ребенку, да и себе напомнить, что многие клали «душу за други своя». Вспомним и, может быть, вновь начнем ощущать жизнь как реальное поле приложения своих сил, как личный ответственный выбор.

К сожалению, сегодня умозрительное, а если прибегнуть к фольклору, «говорительное» воспитание преобладает над практическим, опытным, ориентирующим на личное осмысленное и трудовое действие. Поэтому и дети, и взрослые, даже научившись что-то делать, по какой-то внутренней лености и инерции без толчка действовать сами не начинают. Говорить – пожалуйста, а действовать – увы! Празднословие стало у нас привычным бедствием.

Сегодня, чтобы научить ребят действовать, надо прежде... как это ни странно – научить их молчать. Вот какой парадокс! Чтобы услышать слово истинное, слово совести, слово-дело, нужно, чтобы облетели с древа нашей жизни все слова-однодевки, слова-фальшивки.

Вот необходимое условие педагогики Благовестия. Она, повторяем, не идеология, не новый моральный кодекс, а новое бытие, со-бытие с ребенком. Этим задается и новая педагогическая этика, методологическую основу которой составляет не психологический, но духовный диалог – диалог со-бытие.


на главную страницу